– Кто такой Шон? – спрашивает она.

– Я только что сказала, что не хочу говорить об этом.

Она наградила меня таким взглядом, что мне пришлось уступить.

– Ладно. Он парень из моей творческой мастерской. – Я поворачиваю голову направо, чтобы скрыть улыбку, да так сильно, что шею начинает колоть изнутри.

– Я вижу, – говорит мама, протягивая руку, чтобы повернуть вниз кондиционер. Ей всегда холодно. – Что ещё?

Я подумываю рассказать ей о фотографиях Шона. Его спокойствии. Его общей привлекательности. Вместо этого я просто говорю:

– Ничего.

Мы едем в тишине несколько секунд, и я начинаю думать о том, как я действительно должна была провести кампанию Шона, когда Эллы не было рядом, чтобы сделать то же самое для Дейва. Но я не хотела организовывать кампанию для парня, который мне нравится. Я просто хотела увидеть, что произойдёт. Всё это так неестественно и несправедливо, и нереально, и миллион других слов с «не», что я хочу просто вернуться домой.

Мы останавливаемся на красном сигнале светофора, и мама заинтересованно смотрит на меня:

– Всё хорошо? – Загорается зеленый, так что она вынуждена перевести взгляд на дорогу, но это не останавливает её речь. – Ты выглядишь угрюмой в последнее время.

– Я не угрюма, – резко обрываю я. – Я просто… закончим это.

– Закончим что?

В тот самый момент я хочу забрать свои слова обратно, потому что я не хотела влезать в большую дискуссию по этому поводу. Я думаю, мама верит, что мы довольны или, по крайней мере, удовлетворены ситуацией. И я догадываюсь, до недавнего времени это было так. Я была довольна… возможно, потому, что я не знала ничего лучше. Но теперь я знаю, что положение дел должно меняться. Я только не знаю как. А без знания сейчас не время открываться, ведь это может привести к беде.

– Бетси не отдает взятые у меня вещи, – лгу я. – Я так хочу это прекратить, что могу визжать. Она не уважает моё личное пространство. И это не так, как если бы она тщательно подбирала комплект одежды, как я. Она говорит, что её гардероб плохо пахнет, но, как бы то ни было, это её проблемы.

– Я поговорю с ней, – говорит мама, сдерживая смех, который говорит мне, что она поверила тому, что я ей сказала. Я отдыхаю в молчании на всём пути до книжного магазина.

Внутри мы гуляем вместе по нескольким проходам, затем расходимся. Я смотрю практически на каждый корешок и читаю каждое описание книг в мягкой обложке на столе с новыми публикациями, после чего, расплачиваясь за книгу, я вижу читающую Элисон, которая танцевала впереди на прошлой неделе. Закончив, я встречаюсь с мамой в кофейне за углом.

– Ты была права, – говорит мама, сделав маленький глоток латте.

– Конечно, я права, – шучу я. – Но о чём ты конкретно?

Она смеется.

– Ты выросла. Ты почти женщина. – Она протягивает руку над столом и легким прикосновением снимает ниточку с моей толстовки.

– Фу, мам, не говори о том, что я стану женщиной, на публике, – говорю я, заставляя её снова тихонько смеяться.

– Извини, Элизабет. – Она называет меня Элизабет, когда мы вместе вне дома. – Я просто сентиментальна.

– Всё в порядке, я понимаю, о чём ты.

Я киваю в сторону двери, мама следует за мной. Когда мы выходим на яркое солнце, я счастлива провести время с ней и даже начинаю чувствовать небольшую ностальгию. Я думаю о лимонно зеленом игрушечном домике во Флориде, который она купила подержанным и декорировала кусочками обоев. Она ложилась рядом с нами тремя так, чтобы мы могли прижаться и читать сказки на ночь. Она пела нам сочинённую ею песенку, назвав её «Три маленькие птички»; я всегда любила эту песенку.