Она ещё несколько раз подозрительно смотрит на меня, прежде чем тренировка кончается, но она держит свой рот на замке по поводу этого. Я предполагаю, что это всё, о чём я могу просить её.

Глава 17

Две недели жизнь словно одна из фотографий Шона: фиксированная в определенный момент и остающаяся неподвижной. Я не хочу говорить, что она идеальна, потому что мама и ее секреты всегда у меня в голове. Я не хочу называть ее нормальной, потому что этого слова я не знаю. Поэтому я скажу, что она устойчива. Жизнь неизменна. Но затем она опять начинает двигаться.

За две недели до Хэллоуина, в четверг, Шон и я паркуемся на заброшенной стоянке супермаркета, кушая Тако из закусочной с автораздачей. Опускаю взгляд на свою сумку за секунду до того, как она начинает звонить. Я отвечаю на звонок; это Бетси.

– Она написала ответ, – шепчет она.

– Что? – говорю я, затыкая левое ухо. – Кто написал?

– Девушка из Твиннера! – говорит Бетси. – Ее зовут Петра, и она живет в Орегоне. Послушай ка вот что еще: она удочеренная.

– Тише, – говорю я, позволяя ее энтузиазму перейти ко мне. – Я даже не думала, что это возможно, но что если…

– Я знаю! – возбужденно шепчет Бетси. – То есть, я ничего не говорила ей кроме…

Ее слова обрываются.

– Бет?

– Шшш!

Я бросаю взгляд на Шона, который смотрит на меня с веселым любопытством. Затем осознаю, что я согнулась и вцепилась в телефон, как будто он драгоценный. Перед тем как я успеваю ему что либо сказать, Бет возвращается.

– Мне надо идти, – говорит она. – Мама притаилась где то здесь: я прячусь в шкафу. Я собираюсь написать Петре ответ и посмотрю, получится ли у меня вытянуть больше информации из нее.

– Возможно, тебе стоит стать детективом, когда ты вырастешь, – шучу я.

– Почему я должна ждать, пока вырасту? – спрашивает Бетси, смеясь над собой. – Ладно, увидимся позже.

Я вешаю трубку, потом пересказываю разговор Шону.

– Значит ли это, что вы наконец собираетесь что то делать с этой ситуацией? – спрашивает он.

– С какой? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня как на идиотку.

– Лиззи, твоя мама на грани злоупотребления – ты ведь понимаешь это, верно?

– Не говори со мной так, будто мне пять лет, – резко говорю я. – И я знаю свою маму… гораздо лучше тебя. Она может быть на 51 процент чересчур оберегающей, и она может быть связана с гражданской обороной, но она не мучает нас.

Шон вздыхает и сминает упаковку тако.

– Я думаю, у тебя стокгольмский синдром, – бормочет он.

– Я думаю, ты драматизируешь все больше чем нужно, – говорю я. – Я хочу сказать, что да, я ненавижу это. Я хочу избавиться от договора. И да, моя мама замучила. Но я была бы признательна, если бы ты сделал тон чуть ниже.

– Всего лишь пытаюсь помочь, – говорит Шон.

– Хорошо, прекрати.

– Отлично. – Он явно вышел из себя. – Но ты сама сказала, что ты привыкаешь к вещам до такой степени, когда они не кажутся больше странными. И ты привыкла к этому… но, Лиззи, поверь тому, что я говорю: это все еще странно.

– Я это понимаю, ясно? – говорю я, выглядывая в окно. – Можем мы просто вернуться в школу?

Он стискивает челюсть и заводит машину.

Едва ли кого нибудь видно вблизи, когда Шон высаживает меня у главного входа. Без слов он уезжает – он поедет к студенческой стоянке, чтобы припарковаться. Я врываюсь внутрь, чувствуя слабость из за нашей первой ссоры, особенно потому, что знаю, что я единственная, кто не прав.

Протискиваюсь сквозь толпу студентов, гудящих в главном коридоре.