|
- Глупости. Едем. А потом остановимся в Саратоге и поглядим на этот овраг, или гору, или откуда там ваш предок, иммигрант, этот самый Владимир Кириллыч Рэтлиф, перешел сюда на вашу родину. - А он тогда вовсе и не назывался Рэтлиф, - говорю. - Мы и не знаем, как была его фамилия. Наверно, Нелли Рэтлиф, на которой он женился, не то что написать - и выговорить не могла, как его звали. Он и сам, наверно, не мог. Да и фамилия у них тогда была не Рэтлиф, а Рэтклифф. Нет, - говорю, - я не поеду, хватит и вас одного. Можете найти свидетеля подешевле, зачем приглашать меня - мне же не только надо оплатить проезд в оба конца, меня еще три раза в день кормить надо. - Свидетеля чему? - говорит он. - В такой важный момент ее жизни, когда она собирается официально или, во всяком случае, формально объединиться или, так сказать, скооперироваться с каким-то джентльменом, то есть с другом противоположного пола, как говорится по-умному, вы, наверно, едете, чтобы объяснить - кому она родня или, во всяком случае, кому она не родня, так ведь? - А потом я говорю: - Впрочем, она, наверно, все знает. А он говорит: - Как же иначе? Разве она могла девятнадцать лет прожить в одном доме с Флемом и все еще верить, что он ее отец, даже если это документально доказано? - А вы ей ничего не сказали, - говорю. А потом я ему говорю: - Нет, дело обстоит гораздо хуже. Может, вдруг этот вопрос начнет ее тревожить, может, она к вам придет и попросит: "Скажите мне всю правду, ведь он мне не отец", - и тут она может всегда понадеяться на вас, знать, что вы ей ответите: "Ты ошибаешься, он тебе отец". - Теперь он уже не смотрел мне в глаза. - А что вы сделаете, если она задаст этот вопрос шиворот-навыворот: "Скажите, кто мой отец?" - Нет, он не смотрел мне в глаза. - Верно, - сказал я. - Этого она ни за что не спросит. Полагаю, что она не зря виделась с Гэвином Стивенсом изо дня в день и отлично понимает, что есть ложь, с которой даже он не станет бороться. - Он уже совсем не смотрел на меня. - Так что, видно, вы эту ее веру в вас ничем не нарушите, - говорю. Приехал он через десять дней. И я подумал, что если б этот самый скульптор мог бы застать ее врасплох и выманить из кровати к алтарю или хотя бы в регистратуру, пока она не опомнилась и не сообразила, куда ее завели, может быть, тогда он - я про Юриста - был бы наконец свободен. А потом я понял, что даже думать об этом смешно. И как только я счистил с себя эту паутину дурацких надежд, я обнаружил, что уже много лет понимаю то же, что поняла Юла, как только увидала его: никогда он свободным не будет, потому что вся жизнь его в этом, и, если он это потеряет, у него ничего не останется. Я говорю про его преимущественное право, про его стремление вечно брать на себя полную ответственность за кого-то, кто никогда не устанет взваливать на него эту ответственность, а ему в награду даже косточки не бросит. |
