|
Но внутри дома мне понравилось: народу, конечно, тьма, два официанта бегают с подносами, разносят шампанское в бокалах, им помогают и гости, и те, кто остается в этой квартире, пока Линда с мужем будут воевать в Испании, - молодая пара, их ровесники. - А он тоже скульптор? - спрашиваю я Юриста. - Нет, - говорит Юрист, - он в газете работает. - Вот как, - говорю, - значит, они-то наверняка давно женаты. Мне у них понравилось: везде сплошные окна. Вещей порядочно, но вещи, видно, нужные: вся стена в книгах, рояль и, как я догадывался, картины, потому что они висели на стенах, и я догадывался, что те вон штуки - скульптуры, но про другие я не понимал, что оно такое: куски дерева, железа, какие-то полоски жести, проволока. Но спросить я никак не мог, потому что кругом было столько всяких поэтов, и художников, и скульпторов, и музыкантов, и он должен был хозяйничать, а потом мы все - он, Линда, Юрист, Хоук и я - должны были ехать в порт, к пароходу; свою мечту в Гринич-Вилледже находили многие, но свадьба, видимо, там была целым событием. А один из гостей, как видно, был не поэт, и не художник, и не скульптор, и не музыкант, и даже не обыкновенный честный журналист, он, как видно, был галантерейщик, который отпросился на субботу из лавки. Потому что не успели мы войти в комнату, как он не только стал глазеть на эту штуку, но и щупать ее пальцами. - От Аллановны, - говорит. - Правильно, - говорю. - Оклахома? - спрашивает. - Нефть? - Как? - говорю. - Ага! - говорит. - Значит, Техас. Скотоводство. В Техасе можно сделать миллионы либо на нефти, либо на скоте, верно? - Нет, сэр, - говорю, - Миссисипи. Продаю швейные машины. Вышло так, что Коль подошел ко мне не сразу, а подойдя, налил еще вина. - Вы, кажется, выросли с матерью Линды, - говорит. - Правильно, - говорю. - А эти штуки вы делали? - Какие штуки? - говорит. - Вон те, - говорю. - А-а, - говорит. - Хотите посмотреть еще? Вам интересно? - Пока не знаю, - говорю. - Но это ничего. И тут мы стали проталкиваться сквозь толпу - уже приходилось проталкиваться, - вышли в прихожую, а оттуда по лесенке наверх. И там было лучше всего: мансарда, почти вся крыша стеклянная, и видно, что тут не просто люди живут, а человек приходит сюда один и работает. Он стоял немного в стороне, чтоб не мешать, не торопить меня, пока я все не рассмотрел. Потом наконец говорит: - Что, возмущаетесь? Сердитесь? - Неужто мне надо возмущаться или сердиться только потому, что я этого никогда в жизни не видал? - В ваши годы это бывает, - говорит. - Только дети любят все новое, для них новизна удовольствие. Взрослые нового не терпят, если только им заранее не внушат, что им захочется это новое купить. - Может, я еще мало смотрел, - говорю. - Смотрите еще, - говорит. Стоит, прислонясь к стене, руки скрестил на груди, как футболист, снизу, через лестницу, слышно, как шумят гости, которых он должен был принимать, а я все осматриваю, не торопясь: кое-что разбираю, кое-что почти разбираю, а может, и совсем разобрал бы, будь у меня времени побольше, а кое-что, сам вижу, мне так никогда и не разобрать, и вдруг я понимаю, что это совершенно несущественно не только для него, но и для меня. |
