|
А потом все трое - Линда с сигаретой, а Стивенс с неизменной трубкой - сидели, попивая пунш, и Стивенс все говорил или быстро что-то писал на блокноте, чтобы она ответила, а потом она отставляла пустой стакан, вставала и, попрощавшись с ними, уходила. И однажды Рэтлиф спросил: - Значит, вы Флему еще ничего не говорили? - Стивенс продолжал курить. - Впрочем, это и не надобно, теперь уже вся округа знает, что кузина Минка или племянница, кем она там ему приходится, вызволяет его из тюрьмы. - Стивенс продолжал курить. Рэтлиф взял пустой стакан. - Хотите еще? - Нет, благодарю вас, - сказал Стивенс. - Ага, значит, вы умеете говорить, - сказал Рэтлиф. - Конечно, может, там, в подвалах, в банке, где он, наверно, сидит, деньги считает, может, туда до него ничего не дошло. А может, все-таки ему придется выйти, по делу. - Стивенс продолжал курить. - По делу к шерифу, напротив. - Стивенс продолжал курить. - Вы никак не хотите еще выпить? - Ну, ладно, - сказал Стивенс. - Что такое? - Да я же вас об этом и спрашиваю. Можно было бы подумать, что Флем первым делом пойдет к шерифу и напомнит ему тогдашние слова Минка, то, что он сказал судье Лонгу, когда его отправляли в Парчмен. Но Флем, как видно, не пошел. Может, Линда сама сказала ему про те двести пятьдесят долларов, а ведь даже Флем Сноупс готов ухватиться за соломинку, если ничего другого нет. Ведь Флем, естественно, не может прямо подойти к ней и написать в блокноте: "В ту минуту, как выпустят этого несчастного крысенка, он сразу явится сюда и расплатится чистоганом и за могилу твоей матери, и за все, в чем я будто бы виноват, - тебе, наверно, об этом все уши прожужжали наши джефферсонские умники", - но, разумеется, он не посмеет даже подать ей такую мысль, не то она тут же схватит вас, помчится в Парчмен, сегодня же вызволит того и завтра к утру доставит в Джефферсон; иначе у Флема еще осталось три недели, а за три недели всякое может случиться: вдруг Линда помрет, или Минк, или губернатор, или все члены комиссии по амнистии, а может, и Парчмен вдруг взлетит на воздух. Так когда же, говорите, это будет? - Что именно? - сказал Стивенс. - Когда его выпустят? - А-а. Наверно, после двадцатого. Числа двадцать шестого. - Да, на будущей неделе, - сказал Стивенс. - Передам деньги, договорюсь с начальником. Пусть ему не выдают деньги, пока он не пообещает в тот же день уехать из Миссисипи и никогда не возвращаться. - В таком случае, - сказал Рэтлиф, - все в порядке. Особенно если я... - Он остановился. - Если вы что? - сказал Стивенс. - Ничего, - сказал Рэтлиф. - Рок, и судьба, и удача, и надежда - и всем этим мы связаны, мы с вами, и Линда, и Флем, и этот несчастный заморыш, эта бешеная кошка, там, в Парчмене, все мы связаны той же судьбой, тем же роком, той же удачей и надеждой, даже неизвестно, где все это начинается и где кончаемся мы. Особенно надежда. Помню, я думал, что у людей ничего, кроме надежды, и нет, а вот теперь я начинаю думать, что им ничего больше и не надо - лишь бы была надежда. А тот разнесчастный сукин сын сидит в банке, считает деньги, потому что это единственное место, где Минку Сноупсу его не достать; раз ему все равно там прятаться, так заодно он и деньги сосчитает, надо же что-то делать, чем-то заняться. |
