|
- Даже если это вопрос морали? - сказал Рэтлиф. - К чертям мораль, к чертям вопрос, - сказал Стивенс. - Никаких вопросов морали тут нет: есть факт, тот факт, что ни вы и никто, на ком человечья шкура, не скажет ей, что своим поступком, вызванным жалостью, состраданием, простым великодушием, она убила человека, который считается ее отцом, неважно, сволочь он или нет. - Ну, ладно, ладно, - сказал Рэтлиф. - Вот вы сейчас говорили про какую-то нить. Может, есть еще хороший способ, чтоб не дать ей порваться раньше времени, - надо только посадить тут кого-то, чтоб слушал телефон в три часа дня, когда он не зазвонит. Поэтому они и сидели оба в кабинете, когда пробило три. А потом четыре. - Пожалуй, можно уходить, - сказал Рэтлиф. - Да, - сказал Стивенс. - Но пока что вы мне ничего не объяснили, - сказал Рэтлиф. - Завтра, - сказал Стивенс. - К тому времени уже непременно позвонят. - Ага, значит, по этой нити все-таки проходит телефонный провод, - сказал Рэтлиф. - До свидания, - сказал Стивенс. - Завтра увидимся. Да, телефонная станция его разыщет в любое время, даже в воскресенье, и, в сущности, почти до половины третьего он думал, что проведет этот день у себя, в Роуз-Хилле. У него в жизни бывали такие же периоды тревог, и смятений, и неопределенности, хотя почти всю жизнь он прожил одиноким холостяком; ему припомнились два или три случая, когда тоска и беспокойство оттого и возникали, что он был холост, то есть события, обстоятельства вынуждали его оставаться холостяком, несмотря на все попытки выйти из этого состояния. Но тогда, давно, ему было куда скрыться: в забвение, в забытье, в работу, которую он сам для себя придумал еще в Гарварде: снова перевести Ветхий завет на классический греческий язык первоначального перевода, а потом выучиться древнееврейскому и уж тогда действительно восстановить подлинный текст; он и вчера вечером подумал: "Ну конечно, завтра могу заняться переводом, совсем его забросил". Но утром он понял, что теперь ему этого мало, всегда будет мало. Конечно, он думал о рвении, которое вкладываешь в работу: не просто о способности сосредоточиться, но и об умении поверить в нее; теперь он постарел, а истинная трагедия старости в том, что нет тоски, настолько мучительной, чтобы из-за нее идти на жертвы, оправдывать их. Так что и половины третьего еще не было, когда он, сам тому не удивляясь, сел в свою машину и, выехав на пустую по-воскресному площадь, тоже ничуть не удивился, когда увидел, что у входа в служебный кабинет его ждет Рэтлиф; и потом оба, уже не притворяясь друг перед другом, сидели в кабинете и смотрели, как стрелки медленно ползут к трем часам. - А почему, собственно говоря, мы считаем, что три часа - какая-то заколдованная черта? - спросил Рэтлиф. - Не все ли равно? - сказал Стивенс. |
