|
Но тогда было дело другое. Он сам пытался бежать, хотя и неудачно, и безропотно принял добавочные двадцать лет заключения, пятнадцать из них он отсидел, не только не делая попыток к побегу, но даже рисковал жизнью, чтобы сорвать планы десятка других заключенных: в награду за это его могли бы освободить на другой же день, если бы один из надзирателей, меткий стрелок с винтовкой в руках, все-таки не прозевал одного из этих десяти заговорщиков. Выходило, что пять последних лет он должен сидеть не из-за себя. Он был готов добросовестно отсидеть свои сорок лет, и не его вина, что они превратились в тридцать пять и что остальные пять он сидел по милости злобной, даже ехидной благодетельницы-судьбы. С этого рождества (впервые) кто-то стал отмечать за него медленно проходивший срок заключения. Пришла поздравительная открытка с мексиканским штемпелем, адресованная начальнику, для передачи ему. Начальник прочел открытку вслух, оба знали, от кого она: "Четыре года осталось. Не так много, как тебе кажется". На Валентинов день открытка была самодельная: на грубой, линованной бумаге красным карандашом, какие употребляют плотники и дровосеки, было грубо нарисовано сердце и стреляющий в него револьвер. - Видите? - сказал начальник. - Даже если б ваши пять лет уже кончились... - Мне не пять осталось, - сказал он. - Четыре года, шесть месяцев и девятнадцать дней. Так вы считаете, что и тогда меня нельзя выпустить? - Чтоб вас прикончили прежде, чем доберетесь домой, да? - Пошлите людей, пусть его поймают. - Куда послать? - сказал начальник. - А если бы вы сами оказались на воле и не хотели возвращаться и знали бы, что я хочу вас вернуть, где бы я вас ловил, куда бы посылал людей? - Да, - сказал он. - Значит, нет никаких человеческих возможностей, ничего не сделаешь. - Нет, есть, - сказал начальник. - Надо выждать, ведь он непременно что-нибудь натворит, и полиция схватит его - не тут, так в другом месте. - Выждать, - повторил он. - А вдруг человеку времени нет выжидать? - Да ведь у вас есть еще четыре года, шесть месяцев и девятнадцать дней, так что можно не беспокоиться. - Да, - сказал он, - у него еще есть время чего-нибудь натворить. И снова рождество, снова открытка с мексиканским штемпелем: "Три года осталось. Далеко не так много, как тебе кажется". Он стоял перед начальником, чуть опустив голову, тщедушный, маленький, неистребимый, в полосатой арестантской одежде, со спокойным лицом. - Опять из Мексики, как видно, - сказал он. - Может быть, _Он_ там его убьет. - Что? - переспросил начальник. - Что вы сказали? Он не ответил. Он стоял спокойный, сосредоточенный, невозмутимый. Потом заговорил: - Пока у меня не началась эта коровья склока с Джеком Хьюстоном и раньше, когда я еще мальцом был, я каждое воскресенье ходил в церковь, а по средам - на молитвенные собрания, с той женщиной, что меня вырастила. |
