|
Но и до того, как он произнес по буквам, фамилия прозвучала у него совсем по-другому, иначе чем у Чика. - И был он скульптор, а не поэт. И убило его не снарядом, а в самолете. - Ну, тут ничего удивительного нет, раз он был всего только скульптор, - говорит Чик. - Естественно, скульптор не так ловко может уклоняться от пулеметных очередей, как поэт. Скульптор привык стоять на одном месте. А может быть, это случилось не в субботу, и у него шапки на голове не было. - Он летел в самолете, - сказал Юрист. - Самолет подбили. Он упал и сгорел. - Что? - сказал Чик. - Неужели гринич-вилледжский скульптор по фамилии Коль и в самом деле не побоялся летать на самолете там, где его мог подстрелить противник? - Он смотрел на своего дядю сверху, прямо ему на макушку. - Значит, не Коул, - сказал он, - а Коль. Странно, что он не переменил фамилию. Разве их нация обычно не меняет фамилии? И тут Юрист закрыл свою папку, ничуть не торопясь, положил ее на стол, отодвинул кресло, откинулся на спинку и заложил руки за голову. Волосы у него начали седеть, когда он вернулся еще с той войны, из Франции, в 1919 году. А теперь он стал совсем седой, и сидел он спокойно, откинувшись в кресле, волосы, как белая грива, золотой ключ - значок Гарвардского университета - на цепочке от часов, в кармане рубашки торчит простая тростниковая трубка черенком кверху, будто зубочистка или карандаш, а он сидит себе и смотрит на Чика, чуть ли не с полминуты. - В Гарварде тебя этому не учили, - говорит. - А я-то думал, что после двух лет в Кембридже ты, может, про это и не вспомнишь, даже когда вернешься в Миссисипи. - Ладно, - сказал Чик. - Виноват. - Но Юрист сидел спокойно в кресле и смотрел на него. - О, черт! - говорит Чик. - Я же сказал: виноват! - Нет, ты вовсе не чувствуешь себя виноватым, - сказал Юрист. - Просто тебе стыдно. - А разве это не одно и то же? - спрашивает Чик. - Нет, - говорит Юрист. - Когда тебе просто стыдно, значит, у тебя еще нет отвращения к таким вещам. Тебе только противно, что тебя поймали. - Ну, ладно, ты меня поймал, - сказал Чик. - И мне стало стыдно. Чего тебе еще от меня нужно? - На это Юрист даже не ответил. - Может, я тут ничего поделать не могу, - говорит Чик, - даже после двух лет в Гарварде. Может, я до Гарварда слишком долго жил среди тех, кого мы в Миссисипи зовем белыми людьми. Неужели тебе может быть за меня стыдно оттого, что я вовремя чего-то не понял? - Да мне за тебя вообще не стыдно, - сказал Юрист. - Ну, хорошо, - говорит Чик, - значит, ты из-за меня огорчаешься. - Нет, я из-за тебя и не огорчаюсь, - говорит Юрист. - Какого же черта мы затеяли весь этот разговор? - говорит Чик. Так что человеку, который десять - двенадцать лет назад не жил в Джефферсоне или вообще в Йокнапатофском округе, могло показаться, что тут заинтересованное лицо - Чик. И он так здорово заинтересован, что не только заранее готов приревновать своего дядю, но и уже ревнует его, хотя предмет ревности или, так сказать, яблоко раздора еще не прикатило домой, а он его десять лет даже и не видел. |
