|
И все же она всегда была тут, слезливая, умученная, но постоянная. Она все еще лежала в постели, утро уже прошло, и ей давным-давно пора было приняться за бесконечную возню, наполнявшую ее дни. Она никогда не болела, значит, муж избил ее на этот раз еще сильнее, чем обычно, и она лежала в кровати и говорила про еду, про требуху, про затхлую муку и патоку, - он считал, что все люди только это и едят, разве что поймают или подстрелят какую-нибудь дичь; как видно, удар на этот раз пришелся ей прямо по животу. - Не могу я это есть, - ныла она, - мне бы чего-нибудь повкуснее, мяса беличьего кусочек. Он понял: вот почему вспомнилось дерево. Тогда ему пришлось украсть ружье, - отец избил бы его до полусмерти, если бы узнал, - потом тащить тяжелую, больше него самого двустволку, до леса, к тому дереву, к ореху, прятаться за ним, скорчившись, и в сонном великолепии октябрьского дня ждать, пока не появится маленький зверек. И тут он стал дрожать (у него был один-единственный патрон) - и это он тоже вспомнил: невероятное усилие, с которым он старался поднять тяжелую двустволку, задыхаясь, бормоча в приклад: "Господи, дай, господи, дай!" - в толчок отдачи, в запах черного пороха - и вот уже можно было бросить двустволку и подбежать и поднять еще теплое пушистое тельце, а руки у него так дрожали и тряслись, что он еле-еле удержал его. И у нее руки тоже тряслись, когда она гладила тушку. - Сейчас мы ее обдерем, поджарим, - говорила она, - сейчас мы ее вместе скушаем! Тот огромный орех, конечно, давно погиб, его раскололи на дрова, на ободья или на доски много лет назад, может, и места того нет, где он стоял, - все выкорчевали, - может, так они думали, те, что срубили, уничтожили дерево. Но он-то видел его иначе: непорушенным в памяти и нерушимым, нетронутым и неприкасаемым в золоте и пышности октября. "Да, вот так оно и есть, - думал он, - не к месту какому тянет человека, может, этого места уже и нет, и не надо. А тянет человека тоска к тому, про что он вспоминает". Вдруг он вытянул шею, выглянул в окошко: - Как похоже на... - И сразу замолчал. Нет, он теперь на свободе, пусть хоть весь свет узнает, где он провел тридцать восемь лет. - ...на Парчмен, - договорил он. - Ага, - сказал шофер, - тут лагерь. - Что? - спросил он. - Лагерь военнопленных, которые с войны. - С какой войны? - Да где же ты был последние пять лет, папаша? - сказал шофер. - Проспал? - Я далеко был, - сказал он. - Помню, была какая-то война с испанцами, - я тогда был мальчишкой, потом с немцами. А с кем они сейчас дрались? - Со всеми. - Шофер крепко выругался. - С немцами, с японцами, даже с Конгрессом дрались. А потом струсили. Дали бы они нам побить русских, и все было бы в порядке. А они только фрицев и япошек побили, а потом решили всех задушить до смерти деньгами. |
