- Только что из-под печатного пресса, полковник, - проговорил он.

- Хорошо, - ответил Рузвельт и швырнул ему десятицентовик на чай.

С тех пор, как на ранчо стали приходить фургоны с провизией, он уже был не так отрезан от мира, как ранее. Теперь уже не нужно было ждать неделю-другую, когда выпадет оказия для поездки в Хелену, чтоб хоть краем глаза взглянуть на то, что пишут в газетах. Теперь он получал известия о происходящем в мире с той скоростью, с которой они приходили в город по телеграфным проводам, а наборщики превращали их в отпечатанные на бумаге тексты.

От прочитанного Рузвельт, словно жеребец, вызывающий другого на поединок за кобылу, буквально начал «рыть копытом землю». Он почувствовал, как ярость закипает в нем.

- Ричардсон! – Проревел он. – Сюда вместе со своим чертовым горном, Ричардсон!

Бурля от гнева, он наблюдал, как горнист на всех парах несется к нему со сжатым в руке инструментом.

- Труби сбор! – Рявкнул он.

- Хорошо, полковник, - ответил Ричардсон. – Что на это раз произошло?

Гневный взгляд Рузвельта прервал словоизлияния солдата - тот со всей возможной скоростью поднес к губам горн и затрубил, созывая солдат.

Люди сбегались со всех сторон – сбор во время утренних работ не был чем-либо обычным, а значит, им предстояло узнать что-то интересное или даже важное. Строй гудел разговорами, пока Рузвельт быстрыми шагами не вышел на свое место перед ним со сжатым в руке номером «Хелена Газетт».

- Люди, вы знаете… люди, вы хотя бы имеете хоть какое-либо преставление о том, до какой степени наглости дошли Конфедеративные Штаты, англичане и французы? – Вопросил он.

- Полагаю, вы как раз собираетеся нам сказать, так, полковник? – Сказал один из солдат.

Рузвельт проигнорировал реплику, что для человека с его темпераментом было делом нелегким. Гнев, однако, продолжал кипеть в нем.

- У них хватило нахальства и смелости объявить блокаду побережья и портов Соединенных Штатов Америки – нашего побережья и наших портов, джентльмены, - утверждая, что мы не имеем права торговать.

Он еще сильнее сжал в кулаке газету и помахал ею, как будто именно она была виновата в случившемся.

- Разве эта великая нация потерпит такое оскорбление?

- Нет! – Хором заорали его кавалеристы, которые были людьми настолько далекими от любого побережья, насколько это было только возможно для жителей Соединенных Штатов.

- Вы правы, ребята! – Согласился Рузвельт. – Мы не потерпим. Клянусь всем святым, мы не потерпим! Эти подлые заморские псы скоро увидят, на кого они осмелились гавкать, решив, что они могут диктовать свою волю Соединенным Штатам. Мы дадим им такого пинка, что, поджав хвосты, попрячутся по своим конурам.

Теперь он видел, что расшевелил своих людей настолько, что те готовы были прямо сейчас скакать к канадской границе и стрелять в любого пойманного, который был бы за королеву Викторию, а не за президента Блейна. К этому моменту он уже и сам завелся настолько, что готов был вести их через границу, и ему потребовалось видимое усилие воли, чтобы вспомнить о том, что его полк все еще был несанкционированным. Если бы они сейчас пересекли границу, это была бы не война, а разбойничий рейд, и неприятель был бы в своем праве обращаться с ними, как с бандитами. Он вздохнул. Ему не нравилось, что приходится помнить об этих тонкостях.

- Поехали! – Прокричал он. – По коням, и поехали! Мы пока не можем драться ни с подло бьющими ножом в спину англичанами, ни с пресмыкающимися перед ними канадюками – еще не настало время, а мы пока не получили формального признания со стороны правительства Соединенных Штатов. Но мы можем готовиться, и когда за нами признают официальный статус, а это произойдет обязательно, мы будем готовы сделать все зависящее от нас для нашей отчизны!

Сегодня он планировал сделать совсем не это.