- Обещаю, - ответил Дуглас.

В последнее время он не отказывал Анне ни в одной ее просьбе. Состояние ее здоровья заметно ухудшилось в то время, как он был абсолютно здоров. Он тихо вздохнул. Он никогда не хотел затмить ее, не хотел, чтобы она жила в его тени, но именно так и произошло. В начале – еще тогда, когда они впервые повстречались в Балтиморе почти полвека назад – она стояла выше его. Она была свободна в то время, как он все еще находился в рабском ярме. После своего побега он послал ей весточку, и она пришла. Все годы, что минули с того дня, она дала ему домашний уют, вдали от которого он бывал так часто, и прекрасных детей, в воспитании которых он принимал так мало участия. А сейчас она слабела день ото дня. Он снова вздохнул. Он ничего не мог сказать, он ничего не мог сделать. Он опоздал на годы – нет, на десятилетия, - чтобы что-либо сказать или что-либо сделать.

- Не беспокойся обо мне? – Задала она вопрос, выкрав мысль из его головы, словно ловкий карманник – кошелек из кармана. – Со мной все будет в порядке. Что бы ни случилось – все в руках Божьих. Но что бы ни случилось, никогда не садись ни на какой пароход.

- Я уже пообещал, - проговорил Дуглас. – Мое обещание не станет крепче оттого, что я повторю его.

- Ты просто помни об этом, вот и все, - сказала Анна и поковыляла на кухню, всем телом опираясь на свою палку – болели измученные ревматизмом суставы.

Дуглас знал, что ему следует писать, перенести те минуты страха, пережитые на борту «Королевы Огайо» на бумагу, найти те слова, которые побудят как черных, так и белых к волевому усилию, потребному для того, чтобы уничтожить Конфедеративные Штаты и таким образом облегчить положение миллионов негров, все еще находящихся в рабстве. Первые части его статьи, в которых говорилось о его страхе перед порабощением в случае, если пароход выбросило на конфедератской стороне реки, привлекли к себе общее внимание и заслужили похвалу. Газеты и журналы с нетерпением жали продолжения и обещали очень хорошие гонорары.

Но в данное время писательский зуд покинул его. Он тряхнул головой и криво улыбнулся. Как ветеран публицистики, он знал, что писать нужно тогда, когда требуется что-то написать, а не тогда, когда залетевшая муза осыплет свои волосы волшебным порошком и коснется твоей макушки волшебной же палочкой. Он также знал, что ему пока еще можно было не писать, и поэтому вместо того, чтобы подняться вверх по лестнице в кабинет, он вышел на улицу.

На улице внук одного из соседей пытался удержать равновесие верхом на велосипеде-«пауке». Огромное переднее колесо велосипеда по высоте почти равнялось росту седока. Виляя то туда, то сюда, он прокатился мимо, гордо помахав рукой Дугласу.

Дуглас помахал ему вослед. Он жил в Рочестере вот уже почти тридцать пять лет – достаточно долго, чтобы большинство его населения принимало его как нечто само собой разумеющееся, невзирая на цвет его кожи. Ныне, в городе не практиковалось разделение межу цветными и белыми ни в омнибусах, ни в трамваях, ни в других общественных местах. Однако, так не было, когда Дуглас впервые появился в этих местах, на севере штата Нью-Йорк. Теперь же он с гордостью мог сказать, что в произошедших за последние годы переменах была немалая толика его труда.

- Осторожно, Дэниел, - крикнул он, но поздно.

Колесо «паука» влетело в рытвину, и велосипед опрокинулся, сбросив своего седока на землю с довольно большой высоты. Мальчишка поднялся, поставил на колеса велосипед и начал снова упрямо карабкаться на велосипед. «Будешь падать, пока у тебя не получится», - подумал Дуглас, одобрительно покачав головой. – «Это единственный способ научиться».

Помимо нескольких церковных шпилей, над городским ландшафтом возвышались высокие коробки мукомольных заводов.