Через пятнадцать минут после того, как Клеменс чмокнул жену в щечку и сказал «до свидания», он уже входил в контору. По его прибытии Клей Херндон подскочил к нему почти с такой же пугающей скоростью, как и Орион до этого. У Херндона, правда, было оправдание, с точки зрения журналиста, оправдание стопроцентное – телеграмма, которой он размахивал прямо перед носом Клеменса.

- Ты должен увидеть это! – Прокричал он.

- Ну как можно спорить с такой непрошибаемой логикой? – Сэм взял тоненький листок бумаги и быстро прочитал его. Закончив, он несколько раз кивнул головой и сказал:

- Очень многие люди сегодня удивятся – удивятся все те, кто не думал, что Блейн, например, знает четырехсложное слово.

- Даже если он знает только одно такое слово, он выбрал правильное, - возразил ярый республиканец Херндон. – Я бы сказал, что оно вполне может дать нам название для следующего номера, а?

- Ультиматум? – Проговорил Клеменс. – Ну раз уж ты заговорил об этом, то да. Уж если есть слово, которое просилось бы на заголовок семьдесят вторым шрифтом, то это именно оно.

Он снял с головы котелок и повесил его на шляпную стойку сразу за дверью, а подойдя к своему столу, стащил с себя пиджак и повесил его на спинку стула. Затем он вынул запонки из манжет, положил их в карман жилетки и засучил рукава.

- Что, приготовился чиркать, да? – Поинтересовался Херндон.

В его тоне послышалась легенькая насмешка, но Сэм решил не обращать на нее внимание.

- Можешь и не сомневаться, - ответил он. – Дай мне еще раз эту телеграмму, ладно? Я хочу убедиться в том, что я все правильно понял.

Он прервался, чтобы подкурить сигару, а затем еще раз перечитал телеграмму.

- Разве не хорош тот день, когда передовица сама просится тебе в руки, умоляя: «Напиши меня!»

- Как скажешь, Сэм, - отозвался Херндон. – Отчего я только радуюсь, что я не более, чем смиренный писец.

- Так, писец, - перекривлял его Сэм, - руки в ноги, и дуй в мэрию. Узнай, какова реакция мэра. Иными словами, мне нужно заявление, которое я подошью к передовице. Он скривил лицо, изображая состояние безмерного удивления, переходящее во врожденный идиотизм.

В «Сан Франциско Морнинг Колл» не любили мэра Адольфа Сутро. И это чувство было взаимным.

Херндон принял позу оратора, выступающего с возвышения перед публикой или напротив - человека, испытывающего срочную потребность сходить по малой нужде.

- Всеми фибрами своей души противлюсь я войне, коя может настать, и я ожидаю, что нас ждет в ней великий и славный триумф - громко, с пафосом, продекламировал он. – Вот! И не нужно никуда ехать.

Сэм выпустил в него облако сигарного дыма.

- Давай, проваливай. Может, Его Честь встали сегодня утром не с той ноги, а если это так, то тогда он скажет, что он руками и ногами за войну, но расчеты показывают, что в ней мы потерпим поражение. И Боже упаси нас от неправильного цитирования его слов. Он, конечно, не заметит, поскольку во вторник он уже не помнит, что сказал в пятницу – считает, что это занятие для газет, - но некоторые его друзья – вернее, приятели, ибо у такого болвана, по всей видимости, друзей быть не может – вот они заметят.

Хихикая, Херндон схватил свою шляпу, перекинул через плечо свой пиджак – в Сан-Франциско выдался как раз один из тех не слишком жарких и не слишком прохладных дней, чью принадлежность к какому-либо конкретному сезону установить было трудно – и вышел. Клеменс сделал затяжку, рассеянно стряхнул пепел с сигары в латунную пепельницу и сунул ее в уголок рта.