Я подобрал куклу со стола. Глаза темные, взгляд по-змеиному холоден и расчетлив; в мочки ушей продеты бронзовые кольца-серьги; на ноготках — оранжевый лак. Я понюхал волосы — приятный цитрусовый аромат.

Выходит, Солано устраивал этой штуке купание?

Я пожалел, что рядом нет Пеппера. Вот оно, неопровержимое доказательство моей правоты. Солано точно был умалишенным. Может, даже буйнопомешанным.

Мне представилось, как он сидел вечерами за этим самым столом: дряхлый старик, иссушенный солнцем, ветром и тяжким трудом земледельца. Как он усердно расчесывал кукле волосы или осторожно припудривал личико, красил ей губы помадой или, вполголоса бормоча, полировал ей ногти, — возможно, спрашивал, как она провела свой день, что собирается делать завтра, или, черт побери, сколько Кенов она поцеловала на прошлой неделе…

Вот только… зачем? О чем он вообще думал? Воображал, что эта кукла — настоящий ребенок, из плоти и крови?

Он что, трахал ее?

Вопрос меня сразил. Он ведь не стал бы, не смог бы… это ведь кукла, боже ты мой. Хотя, опять же, бывают фетиши и похлеще, а старик сидел тут один как перст без всякого общения…

У меня возникло искушение задрать кукле платьишко, стянуть с нее трусики и посмотреть, не внес ли Солано какие-то усовершенствования в ее пластиковую промежность. Но делать этого я не стал. Не желал знать.

От вида рваной дыры меня могло бы стошнить.

Внезапно я понял, что ни к чему больше не хочу здесь прикасаться, и вернул куклу на стол. Скрипя досками, прошел к двери в соседнюю комнату и, заглянув туда, увидел кухню. Смрад гниения заставил меня наморщить нос. На недавно оструганной столешнице высилась стопа тарелок. Рядом разложены нож, ложка и вилка. Единственную стенную полку занимали припасы вроде макарон, соли, риса и сахарного песка. Корзина на полу полна сушеных кукурузных зерен, которые Солано, видимо, пускал на муку. Не видно ни мойки, ни плиты, — хотя, конечно, на островке и быть не могло ни водоснабжения, ни электричества. Я решил, что рядом с домом должно отыскаться старое кострище, где старик кипятил добытую из канала воду и готовил себе пищу. Пеппер говорил, что местные таскали Солано кукол в обмен на плоды его трудов. Странно, но я не видел здесь вспаханного поля или овощных грядок… Хотя, впрочем, обошел далеко не весь остров.

Мои глаза обшарили пол, погруженные в тень углы: я искал дохлую мышь или какого-то другого мелкого зверька, который приполз сюда умирать и вызвал такую вонь. Ничегошеньки.

Вернувшись в «гостиную», подошел к одному из двух дверных проемов, куда еще не заглядывал. Простая, по-спартански обставленная спальня: кровать, комод, окно. И все.

Дверь во вторую комнату оказалась закрыта. Я схватился за круглую ручку и уже собрался ее повернуть, когда из-за двери послышался чей-то сдержанный чих.

Я замер, как громом пораженный.

Брось, Зед… Одна кукла открывает глаза, другая заводит с тобой разговор, а теперь третья решила чихнуть?

Но что же я мог услышать?

Я толкнул дверь плечом, почти готовый увидеть Чаки, ковыляющего ко мне на маленьких детских ножках, с огромным, зажатым в кулачке ножом.

В комнате было пусто, не считая кровати и платяного шкафа.

— Есть тут кто? — спросил я тем не менее.

Нет ответа.

Мне не хотелось проверять под кроватью.