По большей части Мария держала глаза закрытыми и старалась прогнать грусть, одиночество и страхи с помощью сна, но всякий раз принималась думать о маме с папой. Где они сейчас? Чем заняты? Почему они привезли ее сюда, в это ужасное место? Разве она больше им не нужна? Разве они ее больше не любят? Что она такое сделала, что навлекла на себя их гнев? И, пожалуй, самый важный, самый насущный из всех вопросов: неужели она будет жить здесь всегда — или однажды, когда-нибудь потом, ей разрешат вернуться домой?

5

Ей снился сон про старую школу —_: в нем она входила в класс вообще без волос, и все одноклассники смеялись и тыкали в нее пальцами — когда услыхала вдруг скрежет ключа в замке чулана. Через секунду дверь отворилась.

Щурясь на свету, который показался ей таким же ярким, как если бы она смотрела прямо на солнце, Мария тем не менее признала пухленькое, розовое лицо сестры Лупиты, которое заглядывало в ее каморку.

— Доброе утро, Сорок Шесть, — сказала она.

Утро? Значит, она действительно просидела в этом шкафу почти сутки.

— Доброе утро, — повторила она, стараясь говорить как можно вежливее.

— Раскаялась ли ты в своих прегрешениях?

— Да.

— Да, сестра.

— Да, сестра.

— Тогда вылезай оттуда. Да поспеши, у меня полно других дел.

Мария выбралась из чулана и вытянулась в струнку перед сестрой Лупитой, избегая смотреть ей в глаза.

— Ты не замарала себя? — спросила монахиня таким тоном, словно это немало ее удивило.

— Нет, сестра, — сказала Мария, хотя, раз уж об этом заговорили, поняла вдруг, что действительно очень хочет писать.

— Ну, тогда отправляйся на завтрак. Тебе в ту сторону.

Сестра Лупита провела ее по серии гулких коридоров до большой трапезной. Там была целая дюжина столов, аккуратно расставленных по четыре в ряд. На длинных скамьях за ними сидело по шестеро-семеро детей, молча склонившихся над тарелками. По залу бдительным патрулем расхаживали две монахини.

— Ну, ступай же, — сказала сестра Лупита, подталкивая ее в спину. — Подойди, возьми свою пищу.

Мария подошла к небольшому окошку, за которым виднелся кусочек кухни. Неопрятный мужчина с сигаретой в зубах сердито покосился через окошко на Марию, шлепнув на поднос миску бобов и кусок черствого хлеба, подвинул их к девочке. И, словно внезапно вспомнив, добавил стакан молока.

Взяв поднос, Мария развернулась к обеденному залу. Сестра Лупита уже ушла. Тишину нарушал только нестройный лязг ложек о стенки мисок.

Мария отнесла поднос к ближайшему столу и села в самом конце скамьи. Оглядела лежащие в ее миске бобы. Те были залиты жирным, гадким с виду соусом и вовсе не напоминали те бобы, которые для нее готовила мама. Чтобы отвлечься, Мария повернулась к сидевшей рядом с ней девочке:

— Привет.

Девочка ничего не ответила.

— Я сказала: «Привет», — повторила Мария.

— Тебе запрещено разговаривать, — прошипела тощая девочка, которая сидела по другую сторону стола.

Мария нахмурилась: нельзя разговаривать? Она снова уставилась на бобы. Со вчерашнего утра она ничего не ела, но голодной себя не чувствовала. Мария была слишком расстроена, и ей все еще хотелось писать. Она завертела головой в поисках уборной и обнаружила, что над нею угрожающе нависла одна из монахинь.

— Твое имя, дитя? — спросила женщина.