«По крайней мере, здесь есть свечи», — думала Елизавета. Было бы ужасно сидеть в полночной темноте, слушая свист ветра и шум дождя, не зная, где сейчас остальные, и гадая, не пробрался ли кто в хижину.

Кашлянув, Елизавета постаралась умерить пыл своего воображения. Она прикурила сигарету; в ее пачке «Кэмела» осталось всего четыре штуки. Затянулась и задержала дым в легких, словно это помогало согреться… Медленно, с неохотой выпустила его.

В отличие от спартанской обстановки спальни, основное помещение было заполнено личными вещами Солано. Помимо бесчисленных кукол здесь были нехитрый инвентарь земледельца, всяческий мелкий скарб, какой можно найти в магазинной тележке любого бездомного, потрепанное автомобильное сиденье и резные поделки из дерева — конечно, тоже куклы в миниатюре. Ярко раскрашенные, они напомнили Елизавете о матрешках — детской забаве, популярной в России в двадцатом веке.

Елизавета терпеть не могла матрешек. Они вызывали в памяти годы, проведенные в детском доме, и человека по имени Евгений Попов, который работал там на какой-то должности. Поначалу Евгений даже нравился Елизавете. Прочие работники интерната были к ней равнодушны или жестоки. Их специально этому обучали — как воплощение бессердечной системы, поскольку сироты в Советском Союзе приравнивались к инвалидам, одиноким старикам или заключенным: проблема, которую надлежит держать вдали от внимания публики. Евгений, однако, всегда улыбался и махал ей рукой при встречах. Порой, когда никого не оказывалось поблизости, дарил ей шоколадки. А еще рассказывал страшные истории про их детский дом, про всякие непонятные вещи, которые здесь случались: о том, как в некоторых комнатах сам по себе включался свет, или о том, как однажды Евгений ясно услыхал следующие по пятам за ним шаги, оглянулся — и никого не увидел. От этих рассказов Елизавете снились потом кошмары, но она с нетерпением ждала новых. Рутинная жизнь в интернате была довольно бесцветной, а эти байки скрашивали царившую там скуку.

Однажды Елизавета работала в одиночестве, подметая в общей комнате отдыха по соседству со спальнями девочек. Там были сводчатые потолки с двенадцатью окнами в нишах, так как когда-то здесь располагалась часовня. Сегодня ей досталась уборка; всех детей в интернате нагружали какими-то заданиями, которые менялись по дням недели. Войдя, Евгений присел перед нею на корточки и сказал, что приготовил ей сюрприз. С улыбкой, обнажившей кривые, желтые от никотина зубы, он преподнес Елизавете матрешку. Сказал, что это подарок на день ее рождения, до того оставалось не менее месяца. Тем не менее Елизавета донельзя обрадовалась. У нее не было собственных игрушек с той поры, как ее родители исчезли, а ее забрали из дома.

Евгений сказал: «Давай же, разбери ее». Усевшись на пол, Елизавета рассмотрела поближе внешний слой с росписью: задорно улыбавшаяся красавица в сарафане. Разделив верхнюю и нижнюю части куклы, Елизавета обнаружила подобную же фигурку, но поменьше. Кроме этих, было еще три, каждая спрятана внутри предыдущей, а самая маленькая из фигурок изображала запеленатого младенца, который был выточен из единого кусочка дерева и уже не открывался.

Пока Елизавета рассматривала кукол, Евгений начал разминать ей плечи своими сильными руками. Это было неприятно, хотя она и сама не поняла почему. От его прикосновений ей стало только неловко. Но и тогда Елизавета промолчала; ей не хотелось обижать Евгения. Он был ей другом, одним из немногих во всем детском доме, а потому она позволила ему разминать себе плечи, все это время мечтая, чтобы он прекратил.