Торги продолжались. Патрисия отметила, что банкир определенно обладает талантом аукциониста: ему удавалось держать публику в напряжении, заражать ее соревновательным духом, ненавязчиво заставляя повышать ставки. Она записала имя очередного покупателя и отошла в сторону. Кто-то тронул ее за локоть, она обернулась — это был инспектор Найт. Вид у него был заговорщицкий, он держал под мышкой предмет прямоугольных очертаний, обернутый индийской шалью.

— Мисс Кроуфорд, мне нужна ваша помощь! — прошептал Найт.

— Вы же запретили мне помогать полиции, — мстительно напомнила та. — Если мой дядя узнает…

— Я беру ответственность на себя.

— Он уже на нас смотрит.

— Идемте! Скорее!

— Ох, ну хорошо!

Они стали с непринужденным видом продвигаться к рабочему месту Патрисии — столу, накрытому длинной, до самого пола, скатертью. Найт опустил свою ношу на пол и задвинул ее ногой под стол.

— Что это? — полюбопытствовала Патрисия.

— Попробуйте догадаться, — поддразнил ее инспектор.

У девушки загорелись глаза:

— Вы хотите сказать, что это…

— Тише! Да.

— О! Что я должна сделать?

— Какой по счету лот будет следующим?

— Двенадцатый. Всего их двадцать пять.

— Можете выставить ее вместо четырнадцатого лота?

— Могу. А зачем?

— Не спрашивайте. Я и сам еще не знаю, получится что-нибудь или нет.

Инспектор Найт занял место в последнем ряду. Рядом с ним опустился на стул сэр Уильям.

— Можно полюбопытствовать: что это вы затеяли с моей племянницей?

— Пока нет, сэр. Могу только заверить: ничего противозаконного.

— Лот номер четырнадцать! — провозгласил Саттерфилд. — Прошу внести этот лот… «Встреча на аллее». Холст, масло. Автор…

Он растерянно замолчал. То, что происходило, явно не соответствовало намеченной программе: Патрисия, оттеснив лакея с картиной, поднялась на возвышение и водрузила на постамент старинную шкатулку. Под ярким светом электрической люстры сорок восемь бриллиантов, шестнадцать сапфиров и восемь изумрудов заиграли разноцветными огоньками. Взгляд банкира остекленел, прикованный к этому волшебному сверканию.

По залу пронесся восторженный вздох. Со своего места поднялся испанский посол:

— Позвольте… Но ведь это — шкатулка Рамоны!

— Нет! Моя! — неожиданно тонким голосом взвизгнул Альфред Саттерфилд, бросаясь к постаменту. — Отдайте ее мне!

27 мая 1887 года, пятница. От любви до ненависти и обратно

Заслышав быстрые шаги на лестнице, сэр Уильям аккуратно сложил газету и присоединил ее к стопке других на низком столике. Через минуту в гостиную не вошла, а влетела его племянница. Бросив на диван папку с рисунками, девушка подскочила к дяде, быстро поцеловала его в щеку и оживленно заговорила:

— Прости, ты меня заждался? Нам устроили неожиданную экскурсию в Музей естественной истории, показывали разные доисторические окаменелости. Знаешь, некоторые были ужасно огромными, что я, честно говоря, рада, что они уже давно окаменели: было бы довольно неприятно встретить такого в Гайд-парке… Ты, наверно, умираешь от жажды? Я тоже. Сейчас попрошу Молли приготовить нам чаю. Что пишут о скандале на аукционе?

— Ничего нового.

— Как? Прошла уже почти неделя!

— Везде одно и то же. Компенсируют скудные сведения цветистыми фразами, вроде такой: «Спустя почти две сотни лет после кровопролитных сражений за испанское наследство спрятанные сокровища продолжают будоражить воображение».