– Когда прибудут агенты с Земли? – спросил кто‑то.

– Как только найдут те три документа, – ответил тройной голос, – и... если они еще живы.

Пахнущий озоном ветер погнал белую пыль по склону дюны, так что легкая форма пустыни снова изменилась, и единственной стабильной и изолированной вещью был город.

Недалеко от центра Торона старый торговец сидел у себя на балконе, глядя на дворцовые башни и на дощатые дома в районе Адского Котла.

– Кли!

– Да, папа?

– Ты уверена, что хочешь этого? Ты пользовалась всем почетом, какой Торон мог предложить тебе как ученому из‑за твоей работы с передачей энергии и твоих теоретических исследований. Я никогда не говорил тебе, но я очень горжусь тобой.

– Спасибо, папа, но я как раз этого и хочу. Ни Рольф, ни я не намерены прекращать работу. Мне нужно закончить свою объединенную теорию поля, а он будет работать над новым историческим проектом.

– Ну, ладно. Зови его сюда.

Она ушла в дом и тут же вернулась, держа за руку высокого мужчину. Они остановились у мраморного стола, за которым сидел Кошер.

– Рольф Катам, вы хотите жениться на моей дочери, Кли Кошер?

– Да! – твердо ответил Катам.

– Почему?

Катам слегка повернул голову, и свет заиграл на прозрачном пластике его щеки. Та часть его лица, что была подвижной плотью, улыбнулась, и от этого прямой взгляд Кошера заколебался.

– Это нечестный вопрос, – сказал Кошер. – Не знаю... после той секунды, когда все мы... ну, вы знаете. Потом я догадался, что многие слышали, спрашивали и даже отвечали не так, как обычно.

Смущение, подумала Кли. Зачем говорить со смущением о том миге контакта, охватившего империю в конце войны? Она надеялась, что отец будет другим. Это смущение не от того, что он увидел, а от новизны опыта.

– Почему же? Это вполне честный вопрос, – ответил Катам. – Он частично из‑за того, что мы видели в тот момент.

Катам говорил без страха. Это была одна из причин, по которой она любила его.

– Потому, что мы знаем работу друг друга. И потому, что в тот момент мы познакомили друг друга с мозгом друг друга. И потому, что это знание послужит нам обоим, как сердцу, так и духу.

– Ладно, женитесь, – сказал Кошер, – но...

Кли и Рольф переглянулись и улыбнулись друг другу.

– Но почему вы хотите уехать?

Их лица сразу стали серьезными, они снова посмотрели на старика.

– Кли, – сказал Кошер, – ты так долго была вдали от меня. Пока ты была девочкой, ты была со мной. А потом надолго уехала жить одна, и я разрешил тебе. А теперь вы оба снова хотите уехать, и на этот раз ты даже не хочешь сказать мне, куда вы едете. – Он помолчал. – Конечно, вы можете это сделать, тебе двадцать восемь лет, ты взрослая женщина, как я могу удержать тебя? Только, Кли... не знаю, как сказать... я уже потерял сына... и не хочу потерять еще и дочь.

– Папа, – начала она.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, Кли. Но даже вали бы твой брат Джон был жив, а все говорит за то, что он умер – если бы он был жив и прямо сейчас пришел сюда, для меня он все равно умер. После того, что он сделал, он должен был умереть.

– Папа, я хотела бы, чтобы ты так не думал. Джон сделал глупость, сделал неумело, по‑детски. Он был неуклюжим мальчишкой в те годы... и заплатил за сделанное.

– Но мой собственный сын на каторге, обычный преступник, убийца! Мои друзья добры ко мне и не упоминают о нем до сих пор. Если бы кто‑нибудь из них напомнил мне, я не мог бы держать высоко голову, Кли.

– Папа, – умоляюще сказала Кли, – ему было восемнадцать лет, он был избалован, он возмущал тебя и меня.