– Папа, – умоляюще сказала Кли, – ему было восемнадцать лет, он был избалован, он возмущал тебя и меня... Но если он жив, прошедшие восемь лет сделали из мальчика мужчину. Нельзя же держать зло на собственного сына восемь лет. А если ты не можешь сейчас держать высоко голову, то это, вероятно, твоя проблема, и она не связана с Джоном.

Рольф положил ей руку на плечо, ласково предупреждая, что ее тон, если не слова, переходит в опасное поле оскорбления, как частицы, движущиеся в случайном поле, действуют непредсказуемо.

– Я не прощу его, – сказал старик, сжав руки. – Я не могу простить. Не могу. Я был так опозорен...

– Папа! – она отступила от оскорбительного тона и говорила теперь с любовью, которую чувствовала к нему. – Папа! – И протянула к нему руки.

Он выпрямился, разжал пальцы, но не принял ее руки.

– Кли, ты сказала, что уедешь и не хочешь, чтобы кто‑нибудь знал, где ты. Я люблю тебя и хочу, чтобы у тебя было все, что ты желаешь. Но хотя бы... письма или что‑нибудь в этом роде. Я хоть буду знать, что с тобой все в порядке...

– Писать не будем, – сказала она, и быстро добавила:

– Но ты будешь знать.

– Нам пора, Кли, – сказал Катам.

– До свиданья, папа. Я очень люблю тебя.

– И я люблю тебя, – сказал Кошер, но она уже вошла в дом.

– Я хотела бы иметь возможность сказать ему, что Джон жив, и почему мы уезжаем тайно, – сказала Кли, когда они подошли к парадной двери.

– Он узнает достаточно скоро, – ответил Катам. – Все узнает.

Она вздохнула.

– Да. Этот огромный чудовищный компьютер в Тилфаре даст им знать. Они могли бы все узнать и сейчас, если бы захотели, но все слишком растеряны, Рольф. Три тысячи лет люди пытались найти слово, отделяющее человека от других животных. Одни ученые называли человека смеющимся животным, другие – моральным животным. Ну а я думаю, может он – смущающееся животное.

Ее будущий муж засмеялся, но не слишком весело, затем сказал:

– Кли, я уже тысячу раз спрашивал тебя, но все не могу поверить: ты уверена в тех рапортах?

Она кивнула.

– Их видели очень немногие, те, кто был близко причастен к конструкции компьютера. Мне позволили заглянуть лишь одним глазом, и то больше из‑за этой последней заварухи во дворце, а не из‑за чего‑либо другого. Но это сделало меня больной, Рольф, потому что я ничего не могла сделать с этим чудовищем. Но ведь я и так уже поработала для этого преступного дела, верно? Рольф, они четыре раза пытались разобрать его, но ничего не вышло. Каким‑то образом он защищает себя. К нему едва могли подойти близко.

– Это понятно, – сказал Рольф. – Он получил самое необычное оборудование, вооружение и т. д. для контроля над полновесной всеобъемлющей войной. Но зачем, Кли? Ты математик, ты знаешь компьютеры.

– А ты историк, и войны – твой департамент, – она еще раз оглянулась на фигуру на балконе, махавшую им. – Хотела бы я знать, скоро ли компьютер заставит его... их понять?

– Не знаю, – сказал он. – Не знаю.

Транзитная лента наверху тянулась по нему тонкой черной линией.

Когда они исчезли из виду, старый Кошер на балконе вздохнул и сделал нечто, чего не делал уже давно. Он вошел в дом, переоделся в неприметную одежду, вызвал такси и поехал по радиальным улицам города к району порта. Он спокойно переждал, пока баркас нагрузил вечерниц поток рабочих Аквариумов Кошера. Потом он ждал на углу, пропуская транспорт с надписью «Гидропоника Кошера» на борту. Он остановился неподалеку от самого высокого и самого чистого здания в районе, это были офисы «Синтетика Кошера».