Я заплатил за капуччино и тут вспомнил московский кофе с его резким привкусом. В последний раз, когда я был в Москве, Алеша рассказывал мне про тамошнюю коррупцию. Про «горячую линию», которую открыли, чтобы граждане могли быстро и без проблем сообщать о случаях коррупции. Специальный телефон для доносов. Я назвал это опасным шагом, Алеша же, наоборот, настаивал, что это необходимая мера для установления в России порядка и создания гарантий безопасности. Мы даже поспорили.

На Бриннерштрассе я увидел на витрине черную рубашку с отрезанным воротником «катэвей»; такие шьет мой портной в Лондоне. Я купил ее и велел упаковать вместе с черным пуловером из шелка и кашемира ‑ для Алеши. Будет ходить в них на работу. Хотя он наверняка опять отругает меня за тягу к роскоши. У меня тут же зашевелилась совесть, и я дал себе слово, что пожертвую энную сумму в «Гринпис». Или на борьбу со СПИДом. Я скучал без Алеши. Сейчас мне захотелось поделиться с ним своими мыслями об убийстве Александры.

Когда я увидел Алешу в первый раз, я и не догадывался, что он займет такое важное место в моей жизни. А еще я не подозревал, что сразу же проведу с ним ночь, да еще в таком неожиданном месте, как госпиталь «Кенсингтон amp; Челси». В тот холодный декабрьский вечер над Лондоном свирепствовал штормовой ветер небывалой силы, грозя немалыми разрушениями, все городские службы стояли на ушах. Но мы ничего не замечали.

Алеша пошевеливал горящие угли в жаровне, стоявшей прямо посреди комнаты. Это происходило в жилье Джереми, точней ‑ в восьмиметровой комнате почти в центре Лондона, в Южном Кенсингтоне. Жаровню Джереми соорудил, чтобы стряпать свои фирменные блюда. Кроме жаровни, он готовит еще «на шести огнях», без рецепта и всегда придумывает для своей стряпни какое‑нибудь прикольное название. Так, фламбированная конина называется у него «Черная красавица», мясо в панировке или тесте ‑ «Секретные службы». В тот раз были «Дети природы». Я восторгался искусством Джереми. Сам я способен лишь почистить овощи, натереть их на терке, а после еды вымыть посуду. Да еще отварить макароны. В тот вечер я был воодушевлен, уже успел обсудить с Джулией хореографию для предстоящего шоу ‑ ретроспективы моих причесок за пятнадцать лет, и радовался, что перед возвращением в Мюнхен у меня оказался свободный вечер.

Джереми познакомил нас: «Алеша из России, Томас из Швейцарии».

Алеша небрежно зачесывал волосы набок, они доходили ему до подбородка, довольно массивного, и контрастировали с бледным лицом, усеянным веснушками. Ростом он был ниже меня. На мой взгляд, ему было не больше тридцати лет. Еще мне почему‑то запомнились его руки, испачканные сажей.

Пока Джереми шпиговал чесноком молодого барашка, а Джулия смазывала мясо каким‑то темным соусом, мы с Алешей пили божоле. Он сообщил мне, что еще двенадцатилетним подростком переехал с родителями из Москвы в Исландию, в Рейкьявик, а теперь снова живет в Москве. Работает у галеристки Екатерины Никольской. У русских коллекционеров сейчас огромный спрос на современное искусство. Меня тогда поразили его великолепные зубы.

‑ Что ты делаешь в Лондоне? ‑ поинтересовался Алеша.

Я рассказал про шоу, которое задумали мы с Джулией, объяснил разницу между стилями «этно‑болливуд», «панк‑бэкхем» и «винтаж‑гламур».