– Ты помнишь… – начала было она и тут же замолчала.

– Помню… что?

– Просто… – Она набрала воздуха в грудь и, позевывая, стала выдыхать его. – Как счастливы мы были.

Тепло, исходящее от нее, наши соприкасающиеся тела. Это ощущение пронеслось сквозь меня как ураган. Появилось новое чувство, стиравшее все остальные. Чувство грусти. Сладостное и печальное осознание того, что неумолимое время уносит в прошлое все происходящее с нами.

– Мы ведь были счастливы. Правда? – тихо сказал я.

– Да, были, – подтвердила Элиза, стискивая мне руку. – Очень, очень счастливы. – А потом: – Прости за то, что я бросила тебя.

– Бросила меня? Ты никогда меня не бросала.

– Увы, бросала.

– И куда же ты ушла?

Теперь ее голос, казалось, звучал издалека.

– Все это время я была здесь, но я оставила тебя одного.

Не знаю, как долго мы просидели на палубе. Над головой светили вечные звезды. Воздух, море, снасти крупного судна, «Ораниоса», – все было объято молчанием и неподвижностью. Звучала одна только тишина.

– Проктор, ты видишь ее?

Голубую звезду. Она главенствовала над всем в ночи, как ярчайший драгоценный камень в небесной короне.

– Я помню, когда ты впервые показал мне ее. – Элиза придвинулась поближе. – И проговорил: «Вот она. Та самая».

– Когда? – спросил я.

– Что значит «когда»?

Я напрягал мозг и память, стараясь вспомнить.

– Когда я показывал тебе звезду?

Элиза снова зевнула и устроилась у меня под подбородком.

– Ой, это было очень давно.

Ответ показался мне верным. Очень давно, как все остальное. Очень, очень давно. Я стал разглядывать звезды. Не просто светящиеся точечки среди бесконечной тьмы, а удивительное вибрирующее полотно, похожее на картины пуантилистов. Мне вспомнилось слово «твердь». Древнее, забытое слово, происходящее от латинского «firmamentum» – «то, что удерживает». Небо, созданное Богом, дабы отделить воды наверху от вод внизу и небеса от земли.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Элиза. – Должно быть, ты совсем замерз.

Так оно и было. Холод, на время ставший чем-то неважным, вернулся. Элиза встала и протянула мне руку.

– Идем в постель, – сказала она.

Я дал увести себя с палубы. Мы прошли через кубрик и оказались в узком коридоре с дверями по обеим сторонам; все они были закрыты. Пространство утопало в мягком свете, лившемся неведомо откуда. Коридор заканчивался дверью капитанской каюты: вместительной, с двуспальной кроватью. Каюта не была прямоугольной; ее дальняя стенка выходила на корабельный нос, отчего тот конец кровати был узким. Элиза распустила завязки халата, надетого на голое тело, и сбросила его. Я смотрел на округлость ее беременного живота.

– Уфф! – Элиза резко выдохнула. – Она опять дубасит меня. – Жена села на край кровати. – Проктор, подойди и убедись сам.

Она взяла мою руку и положила на плотный, теплый изгиб живота. Ладонь ощутила пульсации, шедшие изнутри, а потом – нечто вроде удара пяткой. Глаза Элизы радостно засияли.

– Ну как? – спросила она. – Ты почувствовал…

– Да, – ответил я, изумленный этими ощущениями.