Проктор переводит глаза на Набиля:

– А ты что скажешь?

– Понял. Согласен.

Вполне ожидаемо: мальчишка словно родился юристом и обо всех случаях несправедливого обращения с собой заявляет сразу же, причем весьма аргументированно. Лаконичный ответ говорит о недовольстве. Проктор грозно вскидывает брови. В его арсенале полно таких «учительских» жестов.

– Что ты понял? И с чем согласен?

Набиль открывает рот, готовясь выдать новую порцию возражений, но передумывает, понимая, что это может выйти ему боком, и делает попытку вывернуться.

– То, что она сказала. Нам нужно это… понравиться друг другу.

– И?..

Порой слова из этого сорванца нужно вытаскивать клещами.

– Написать мистеру Корделлу, что мы сожалеем.

Глядя на ребят поверх кончиков сцепленных пальцев, Проктор делает еще одну паузу, короче первой. Это у него называется «театром сурового учителя».

– А теперь исчезните, – командует он.

Обоих как ветром сдувает. «А ведь они хорошие ребята», – думает Проктор. Хорошие в том смысле, в каком все дети могут быть хорошими, если научить их этому. То, что он усвоил на собственном опыте, работая преподавателем, пока не стал директором Академии раннего обучения. К тому же Набиль и Регана – самые смышленые в их классе. Эймос ему так и сказал. Вот и причина, по которой они не переносят друг друга.

Проктор возвращается к бумагам: проверяет журналы успеваемости, просматривает заявки на школьную мебель и наглядные пособия. Затем пишет записку учителям, напоминая об отчетах по оценкам за первый семестр, конец которого не за горами. Он не замечает, как летит время, и заканчивает работу одновременно со звонком с последнего урока. Потом идет по коридорам, откуда еще не выветрился запах детского пота. На стенах вывешены творения учащихся, в том числе вдохновляющие плакаты («Хочешь подружиться – сам стань другом!»), а доски объявлений пестрят разношерстными бумажками. У самого выхода его окликают.

Это Уоррен с медицинским саквояжем в руке. На шее болтается стетоскоп. Он весь день проводил медосмотр учащихся, и это сразу видно: волосы всклокочены, одежда измята, на рубашке – коричневое пятно, о происхождении которого Проктор решает не спрашивать. Медосмотры – одно из нововведений муниципального отдела здравоохранения, который возглавляет Уоррен.

– Как успехи? – спрашивает Проктор. – Выглядишь так, будто тебя стащили с лошади.

– Ты об этом? – Уоррен тычет пальцем в пятно. – У него совсем другая история. Ситуация на празднике стала слегка неуправляемой.

– Не припомню, чтобы сегодня мы устраивали праздник.

– Проктор, Проктор! Как, по-твоему, можно заставить тридцать первоклашек разинуть рот и сказать «А-а-а»? Они должны что-нибудь за это получить. Например, кексы.

– Я и не знал о таком методе.

– Этому нас учили в медицинской школе. Во вторую очередь.

– А чему учили в первую?

– Как не давать маленьким детям дергать за стетоскоп, когда у тебя в ушах трубки. Знал бы ты, до чего это больно.

Проктор смеется:

– Ты по-прежнему намерен лично осматривать каждый класс? Мог бы отправить кого-нибудь другого. Я не обижусь.

– Забудь, – отмахивается Уоррен. – Мне осточертела писанина, и я с удовольствием занимаюсь врачебным ремеслом. И потом, – улыбается он, – где еще у меня будет шанс оказаться в гуще кексовой войны?

– Кто победил?

– Все, кроме кексов.

Они выходят.