|
Она крепилась к сверкающей медной скобе (точного названия я не знал), а скоба – к деревянному полированному штативу, поставленному в эркере. Мой взгляд сразу же примагнитился к волшебному прибору. «Что это? – спросил я у мужчины, назвавшегося моим отцом. – Для чего это нужно?» Я увидел радость в глазах отца, словно он ждал этого вопроса. Он стал объяснять устройство линз и принцип работы телескопа. Оказалось, телескоп способен приближать то, что находится далеко, и увеличивать мелкие предметы. В далекие времена мореплаватели вовсю пользовались телескопами (только те были поменьше и назывались подзорными трубами), чтобы вести наблюдения и ориентироваться по звездам. Отец употреблял много незнакомых слов, но мне понравилась сама манера объяснения. Многое прояснилось, когда я прильнул к окуляру и навел трубу на океан. Парусная лодка, до того еле видная, стала четко различимой. Зрелище показалось мне чудом; я задыхался от восхищения. Я понимал, что отец, рассказывая о действии оптического прибора, на самом деле говорит о том, как человек – в данном случае я – должен взаимодействовать с миром.
Поначалу телескоп был источником нескончаемого восхищения. Я часами всматривался в окуляр, познавая мир, частью которого теперь являлся. Разглядывал волны с белыми барашками, парусники, бесстрашно несшиеся под напором ветра, а вечерами созерцал луну, похожую на человеческое лицо: казалось, будто она тоже смотрит на меня и признает, что я существую. И конечно же, смотрел на звезды. Постепенно мои интересы изменились, и я мог повесить на телескоп рубашку, не испытывая прежнего благоговения. Но в памяти он оставался символом моей юности, величайшим из чудес той поры, когда я только вступал в жизнь. Открыв дверь, я увидел, что телескопа нет. Мебели тоже. Комната была пустой. Я остановился как вкопанный и с грустью подумал, что наше взаимное отчуждение, наступившее после гибели мамы, было очень болезненным для отца. И тогда он опустошил комнату, дабы вычеркнуть меня из своей жизни. Но человек, с которым я сидел два дня назад, вовсе не казался мне таким. – Чем пахнет? – спросил я Джейсона. Он принюхался: – Свежей краской? Я провел рукой по стене. Поверхность была совершенно гладкой. Потом я взглянул на пол и заметил белые капельки возле плинтуса. – Когда те двое беседовали с тобой, они спрашивали что-нибудь о моем отце? – спросил я, повернувшись к парню. Он ненадолго задумался. – Простите, директор Беннет, но я не помню. Я был сильно напуган. – А третий? Ты уверен, что он не включался в разговор и не задавал тебе никаких вопросов? – Именно так. Он просто сидел. – Джейсон прищурился. – Думаете, это сделал кто-то из «три-эс»? – Не знаю, но краска едва успела высохнуть. Мы с тобой не первые, кто побывал здесь после нашего отъезда в среду. Я снова принялся разглядывать стены. Что-то здесь было, я чуял это. Однако глаза ничего не видели.
Мы вернулись ко мне домой. Я сказал Джейсону, что надо поставить машину в служебный гараж, а дальше он волен делать все, что ему заблагорассудится. – Вы уверены? Вам действительно больше не надо никуда ехать? – Уверен. Приятных выходных. – Я вылез и подошел к водительскому окошку. – И последнее. О том, где мы были сегодня, никому ни слова. – А что, если это все-таки «три-эс»? – Тогда тем более. Если они вдруг объявятся, сразу звони мне. Парень молчал, уставившись на рулевое колесо. – Но я хочу сказать, директор Беннет… Мне очень жаль, что с вашим отцом случилось такое. Эти слова с незначительными вариациями я слышал в течение всех трех дней. |
