– Мне даже запрещается говорить об этом?

– Неужели у вас еще осталось желание об этом говорить… директор Беннет?

Эймос подал мне ручку. Одну из моих.

– Уверен, что вы понимаете: так будет лучше для всех.

– Где Джейсон? Я хочу с ним поговорить.

Они переглянулись.

– Увы, этот парень уволился, – сказал Эймос.

– Он уволился?

– Случившееся сильно потрясло его. Вы явно были для него героем. Утром курьер привез нам подписанное им заявление.

– Каллиста знает обо всем этом? – (Эймос кивнул.) – И она согласилась?

– Проктор, это была ее идея. Первоначально аттестационная комиссия придерживалась мнения, что вас надо судить. Каллиста произнесла вдохновенную речь в вашу защиту. По сути, это благодаря ей вы не оказались за решеткой. – Эймос чуть ли не насильно совал мне ручку. – Проктор, ну пожалуйста. Будьте благоразумны. Вряд ли вам нужна скандальная огласка. Не хотите сделать это ради себя, сделайте ради Элизы.

Был ли у меня выбор? В морге лежал труп. Я понимал, что дешево отделался.

Я взял ручку и расписался везде, где стояли стрелочки.

Набиль торопливо убрал бумаги в портфель и выразительно щелкнул замком. В проеме двери появились двое охранников.

– Эймос, зачем этот цирк? Я что, не могу покинуть здание самостоятельно? Или вы думаете, что я начну все крушить?

– Проктор, существуют правила. – (Я не подозревал о существовании правил, касавшихся выдворения убийцы из присутственного места.) – Да, вот еще что. Пожалуйста, сдайте документы.

Это когда-нибудь кончится?

Я швырнул их на кофейный столик.

– Личные вещи собирать не надо, – сказал Эймос. – Мы их отправим с посыльным.

– Оставьте себе. Плевать мне на это барахло.

Отнюдь не все из того, что находилось в моем кабинете, теперь уже бывшем, было барахлом, но пусть.

– Проктор, мне жаль, что все закончилось вот так.

– Эймос, не надо лишних слов.

Я вышел. Уна стояла возле своего стола с глубоко несчастным видом.

– Ох, директор Беннет…

Она не договорила. В ее глазах блестели слезы. Мы обнялись – в первый раз за все то время, что работали вместе, и, надо думать, в последний.

– Нет больше директора Беннета. Теперь я Проктор, – сказал я. – Просто Проктор.

Вот так и кончилось мое директорство. За стенами помещений Шестого округа было тихо, как в доме, где все улеглись спать.

– Идемте, ребята, – сказал я охранникам.

Я впервые узнал, что от моего кабинета (еще раз: бывшего) до улицы – ровно сто восемьдесят шесть шагов.

Вопрос для размышления: на что человеку потратить целый день, когда еще нет девяти часов утра, а его прежняя жизнь перестала существовать?

Позвонить жене, чтобы вдоволь наораться и наскулиться в трубку? Отправиться в бар и мучить посетителей сетованиями на судьбу? Сесть на морском берегу, созерцать воду и думать о вечности?

Мой организм выбрал четвертый вариант: меня начало выворачивать в мусорный контейнер.

Внутри меня что-то прорвалось. Три раза подряд я исторгал свой скудный завтрак на брошенные в контейнер мятые газеты, бумажные кофейные чашки, сплющенные куски жевательной резинки и мешки с собачьим дерьмом, лежавшие на дне. Прохожие косились на меня. Ничего удивительного. Уродство притягивает не меньше, чем красота. Разве можно пройти мимо отталкивающего зрелища и хотя бы мельком не взглянуть на чужой позор? Когда рвотные позывы стихли, я взялся за стенки контейнера и выпрямился.

– Ну что глаза вылупили?

Мой вопрос наотмашь ударил по испуганному лицу пожилой женщины, выгуливавшей пушистую собачонку.