–  Все притчи тебе не запомнить, да оно и ни к чему. Ты, главное, пойми их принцип, чтобы при случае состря¬пать собственную, но в той же тональности.

Вот этим его советом я сейчас и пользовался, выжимая из него максимум возможного. И неплохо получалось. Пока трепался, народ безмолвствовал, прямо как у Пуш¬кина, а главный бармалей вообще настолько забылся, что даже перестал сглатывать слюну, которая у него дотекла чуть ли не до самого края бороды. Даже после того, как пе¬рестал говорить, и то две три минуты все еще молчали. Потом только бородач, издав свое хр р – это у него, как я понял, неизменное перед любой фразой, типа призыва: «Слушайте все!»,– уважительно заметил:

– Ты, человече, никак из духовных будешь? – А сам так и сверлит своим черным глазом в ожидании ответа.

–  Неужто по одеже не видно? – спрашиваю.– Было дело, решил я податься в православный монастырь, что на Новом Афоне, после того как беды на меня навалились, да такие, о коих и поныне рассказывать невмочь – доселе сердце кровью обливается.

Последнее я произнес, потому что еще не придумал, что за страсти напасти меня одолели. Первоначальная версия, разработанная совместно с Валеркой, тут не годи¬лась, а лепить на ходу новую – чревато. Но на жалость на¬давить все равно надо, потому как если у тебя все хорошо, то другому от одного этого может стать плохо. Зато если расскажешь о парочке бед – откуда ни возьмись появятся и сочувствие, и участие, и расположение к собеседнику.

–  Но мирские, соблазны оказались сильнее, опять же и жизнь монашеская, ежели на нее посмотреть с близи, тож грехами наполнена.– Это уже пошла в ход легкая дозиро¬ванная критика поведения духовенства – разбойники их обязательно должны хоть немного недолюбливать.

И точно. Не успел я это произнести, как корявый тут же одобрительно крякнул, заметив главному бармалею:

– А я что завсегда вам рек? Это токмо с виду они – отцы святые, а в души заглянуть – от грехов черным черны. Ты поведай им, поведай, чего они творят втихомол¬ку.– Это он уже мне.

Я бы, конечно, рассказал, тем более что монашеские грехи примерно знаю, ничего особенного – пьянство, разврат, ну и еще, как специфика, мужеложство. Но сма¬ковать мне почему то не захотелось, к тому же больно уж чумазый этого жаждал. Знаете, бывают такие люди. Не иначе как он и сам был одним из первых во всех этих «за¬бавах», да перегнул палку – выгнали. Вот теперь и злоб¬ствует на оставшихся, дескать, все мы одним миром маза¬ны, только меня застукали с поличным, а до остальных еще не добрались. То то я гляжу, что у него верхнее тряпье на плечах очень сильно смахивает на остатки рясы. Эда¬кое последнее воспоминание о счастливой поре сплошно¬го безделья. Разумеется, если только он не содрал ее по¬том, уже по разбойному делу, с какого нибудь монаха.

Словом, от детального обсуждения монашеских бес¬чинств я вежливо уклонился, кротко заметив, что один бог без греха и вообще не пора бы нам приняться за трапе¬зу, ибо соловья баснями не кормят.

Изголодавшийся народец сразу дружно загалдел, а я за солдатскую фляжку. Мол, как насчет по маленькой? Спросил так, для приличия – когда бы русский человек отказывался пить, если он, разумеется, не болен, причем смертельно.