Серьга, который Тимоха, тоже не так прост, как могло бы показаться, хотя он то как раз не таился, рассказывая все как есть – из беглых годуновских холопов, а рвется на Дон. Однако по складу ума Серьга больше напоминал фи¬лософа. Во всяком случае, иногда его прорывало.

–  Правда человечья, что шерсть овечья. Из нее можно и удавку и варежки сплесть – у кого какая совесть есть,– заявил он задумчиво, когда я повествовал об обычаях ин¬дейских племен Нового Света.

Он и потом нет нет да и подкидывал какую нибудь прибаутку, весьма похожую на философскую реплику. Например, когда мой рассказ дошел до того момента, что среди индейцев все честны друг с другом и ложь не в ходу, а живут все по правде, глубокомысленно заметил:

– Правда человечья, что каша с салом,– в большом и малом напитана ложью. Не то что правда божья...

– Есть разница? – спросил я его.

– А как же, – усмехнулся он,– У людей она яко посох, а у господа – крылья.– И грустно добавил: – Токмо она хошь и божья, а люди ее черту в батрачки отдали...

Он и на своих сотоварищей поглядывал как то недоб¬ро – особенно на остроносого с монахом. И дело тут вовсе не в какой то дележке власти или сфер влияния в шайке. Больше всего подходит выражение «идейные разногла¬сия», но применительно к разбойникам оно слишком неу¬местно, а как еще назвать, я не знаю.

Ну а про Апостола и вовсе говорить нет смысла – яв¬ный приблуда, причем на сто процентов случайный. Да и что с него возьмешь – пацан еще. Можно сказать, молоко на губах не обсохло.

После выпитой третьей остроносый откуда то достал свою флягу – пузатую темно коричневую корчагу. Дес¬кать, негоже, когда один все время угощает остальных – не принято так на Руси. Давай ка хлебни теперь нашей. Серьга настороженно покосился на нее, но ничего не ска¬зал Софрону, а тот, видя мою нерешительность, с невоз¬мутимым видом вначале приложился к своей баклажке сам, сделав несколько глотков, после чего протянул мне, с видом знатока заметив:

– Она хошь и не такая сильная, яко у тебя, зато посла¬ще и глотку не дерет.– А заметив мое колебание, укориз¬ненно произнес: – Не забижай, гость торговый. Я ж от души. Все пить никто и не просит, а приличия соблюсти надобно – хошь пару разов, да отхлебни.

Не люблю смешивать, но куда деваться – иначе и впрямь обидятся. Только только наладил контакт, и что, все впустую? Словом, разика три отхлебнул. После меня остроносый предложил Серьге. Тот тоже не отказался. За¬тем... ничего не помню.

Успел лишь немного удивиться, отчего это меня сразу и резко повело, а ноги уже не шевелятся, руки налились свинцом и в глазах все поплыло. Последнее, что запом¬нил, это пытливый взгляд остроносого. Ждал он, когда я свалюсь, явно ждал. Значит, его работа, а сам он, скорее всего, не сделал из фляги ни глоточка, лишь изобразив, что пьет, усыпляя мою бдительность. И Серьга изобразил. Для вящей убедительности.

Но это я уже понял потом, поутру, когда проснулся с дикой головной болью. Козел он, а не остроносый! И По¬свист тоже. И Серьга! И все они козлы! Клофелинщики средневековые, язви их в душу!

Кое как приподнял голову, посмотрел по сторонам, и тут же стало еще тоскливее – лучше бы не смотрел. Вещ¬мешок мой с остатками припасов и фляжками, разумеет¬ся, тю тю. Но это еще полбеды. А вот то, что меня, пока я спал, раздели – это гораздо хуже. То то мне полночи сни¬лись ледники Кавказских гор и белые медведи, корчив¬шие сверху рожи. Не иначе как намекали, что мне теперь для сугрева тоже придется обходиться собственной шку¬рой.