Погруженный в размышления, Цезарь покинул массивное серое здание банка на Кэннон‑стрит и в сопровождении Суонга поехал в картинную галерею Тейт, где его ждала Райя.

Узнав, что Феликс Крукс возвратился в Нью‑Йорк, Пэнки приказал секретарю немедленно соединить его с адвокатом. Однако в конторе – на тридцать восьмом этаже башни Эмпайра – Крукса не оказалось.

– Господин Крукс болен, находится у себя дома, – доложил через минуту секретарь.

– Так позвоните домой.

– Домашний телефон не отвечает.

– Звоните, черт побери, пока кто‑нибудь не поднимет трубку.

Лишь спустя час яйцеголовый секретарь сообщил, что Крукс у телефона.

Пэнки схватил трубку:

– Феликс?

– Эт‑то я… – послышалось в ответ.

– С благополучным возвращением. Какие новости?

– Я б‑болен.

– Что‑нибудь серьёзное? Почему заикаетесь?

– Н‑ничего особенного. Н‑нервное.

– Тогда приезжайте, нам надо поговорить.

– С‑сейчас никак не м‑могу.

– Хотите, приеду к вам?

– Н‑не хочу…

Пэнки в недоумении опустил трубку: «С Феликсом определённо что‑то случилось. Он никогда не вёл себя так».

В трубке послышался шелест, Пэнки снова приблизил её к уху. С трудом разбирал бормотание Крукса:

– В‑вы не с‑сердитесь, Алоиз. Д‑доктор сказал: п‑полный покой д‑ва–три д‑дня.

– Сделаем так, – решил Пэнки, – сегодня четверг, встретимся в воскресенье. Сможете – приезжайте ко мне, или я навещу вас дома.

– К‑куда к вам? – простонала трубка.

– Тоже домой. Живу в Квинсе, на берегу океана.

– 3‑знаю…

– Значит, у меня. Когда вас ждать?

– В в‑воскресенье? П‑попозже…

– Договорились! В воскресенье, в четыре после полудня. Поправляйтесь, Феликс.

Пэнки швырнул трубку на аппарат и потянулся за лекарством. «Крукс тоже сдаёт… Впрочем, понятно, лет ему ненамного меньше, чем мне. Напрасно уговорил его ехать. Ничего он, конечно, не сделал… Всем, ну абсолютно всем надо заниматься самому».

В воскресенье после полудня мистер Алоиз Пэнки прохаживался в палисаднике перед своим домом, когда за решётчатой оградой затормозила машина Крукса. Шаркая по гравию, Пэнки направился к калитке. Крукс уже вылезал из машины. Вид адвоката поразил Пэнки. Крукс сильно похудел, кожа на лице имела нездоровый землисто‑серый оттенок, щеки обвисли. Он опирался на палку и едва ответил на рукопожатие. Глаза его тревожно бегали по сторонам; он избегал встречаться взглядом с Пэнки. От подвижного розовощёкого сангвиника‑толстяка Феликса ничего не осталось.

Войдя в палисадник, он остановился, поджидая, пока Пэнки закроет калитку. Ни яркая зелень газонов, ни куртины зимних цветов и вечнозелёных кустарников, ни сам коттедж, напоминающий старинный замок, с узкими окнами‑бойницами и готическими башенками на высокой крыше, не привлекли его внимания.

– Там за домом у меня ещё сад и причал на берегу, – сказал Пэнки, справившись наконец с замком калитки, – и ещё, – он старчески пожевал бледными губами, – и ещё кое‑что…

Крукс кивнул равнодушно.

Они прошли в дом. В большом мрачноватом холле, украшенном рыцарскими доспехами и старинным оружием, молчаливый широкоплечий атлет с бесцветными волосами помог Круксу раздеться. Потом, когда они с Пэнки устроились в креслах у горящего камина в кабинете, другой атлет – бритоголовый – принёс поднос с кофе, фруктами и бутылкой французского коньяка. Поставив поднос на низкий мраморный столик, он молча удалился.

Пэнки откинулся в кресле и, протянув худые ноги в меховых домашних туфлях к каминной решётке, прикрыл глаза.