В коридоре второго этажа она распахнула одну из дверей, включила свет, и Инге увидела небольшую, очень уютную комнатку с голубыми стенами, голубой обивкой мебели и голубыми шторами, заслонявшими окна и дверь на балкон.

– Гардероб в комнате направо, – сказала по‑английски Мариэля, – ванная – налево. Где сеньорина пожелает ужинать?

Инге про себя отметила, что голос у Мариэли, несмотря на подчёркнутую сухость тона, очень приятный.

– Спасибо, – ответила Инге, переступая порог. – Я не хочу ужинать. Говорите по‑испански, – добавила она, – я понимаю…

– Значит, принесу ужин сюда, – резюмировала Мариэля, переходя на испанский, и вышла, притворив за собой дверь раньше, чем Инге успела возразить.

Так началась её жизнь в доме Стива. Первое время Инге, ещё не окрепшая после болезни и операции, спускалась вниз лишь к обеду да изредка выходила в сад, если проглядывало солнце. Завтрак и ужин Мариэля приносила ей наверх. Обедала Инге вначале тоже в одиночестве в большой столовой первого этажа, отделанной тёмным дубом. Одну из стен тут занимал бар со множеством бутылок, графинов, фужеров и рюмок. Некоторые бутылки были неполными, и за десертом Инге представляла себе, как Стив орудовал у бара в такие же туманные дни и в долгие вечера, составляя замысловатые коктейли… Сама она решительно отказывалась и от коктейлей, и от терпкого мексиканского вина, стараясь соблюдать диету, о которой твердили врачи в лондонской клинике. Впрочем, обедать в одиночестве в большой столовой Инге вскоре перестала. Узнав, что остальные обитатели «Лас Флорес» в это самое время обедают в кухне, Инге захватила тарелочку с недоеденным куриным паштетом, спустилась в кухню и, пожелав всем приятного аппетита, устроилась на свободном стуле возле кухонного стола, накрытого пёстрой домотканой скатертью. Мариана и Мариэля не выразили удивления и не стали возражать, а старый Пако одобрительно крякнул в седые усы. С того дня они всегда обедали вместе, а потом, когда Инге совсем окрепла, стали вместе завтракать и ужинать. Тем не менее, несмотря на попытки Инге сблизиться с ними, они продолжали оставаться на разных полюсах. На одном была Инге с её одиночеством и тоской, которую пыталась скрыть даже от себя, на другом они все – и Мариана, и Мариэля, и Пако… У них был свой особый мир с их делами и заботами, куда они не допускали Инге. А её собственный мир, в котором она чувствовала себя такой потерянной, вовсе не интересовал их.

В конце января потеплело. Туманов стало меньше, чаще светило солнце. В саду виллы «Лас Флорес» запестрели первые весенние цветы. Пако, насвистывая, подрезал вечнозелёные кустарники вдоль аллеек. Инге в теплом мохнатом свитере устраивалась где‑нибудь поблизости, подолгу следила, как ловко он орудует большими садовыми ножницами. Когда она принималась расспрашивать его о цветах и деревьях, он отвечал охотно и обстоятельно. По его словам, в саду собраны редчайшие представители тропической флоры со всех континентов Земли. Он с удовольствием произносил звучные латинские названия редких растений, которые Инге слышала впервые.

– Хороший сад, хороший, – любил повторять Пако, – но труда требует, большого труда… Помру – быстро захиреет… Кто станет этим заниматься…

По субботам Мариана и Мариэля уходили в собор, который был где‑то поблизости. Как‑то в феврале Инге сказала, что хотела бы пойти в собор вместе с ними.

Мариана, по обыкновению, промолчала, а Мариэля холодно предупредила, что собор католический.

– Я тоже католичка, – заверила Инге.

В следующую субботу Пако отвёз их – всех троих – в собор на машине, а по окончании службы приехал за ними. Собор находился в пяти минутах езды от «Лас Флорес». Это было совсем новое светлое здание в стиле модерн.