Ведь то, что ее захватили в плен, вовсе не означает, что она не появлялась у триполитанских берегов раньше.

Услышав торопливые шаги на лестнице, Алекс быстро повернулась. За этот год она немного свыклась с необходимостью таскать все эти многослойные одеяния и не чувствовала себя так неловко, как раньше. Однако сейчас она нетерпеливо рванула подол цветастого платья, особенно ощутив тяжесть всех этих сорочек, жилеток и накидок, украшенных к тому же драгоценными камнями и вышивкой. При каждом движении на запястьях звякало с полдюжины браслетов. Огромные золотые серьги с бирюзой тоже ужасно мешали. Да еще этот тяжеленный плащ из золотой парчи. Осталось еще камень на шею – и в море. Все таки в двадцатом веке одежда была (то есть будет) намного удобнее.

Лицо Алекс оставалось открытым. Ибо из всех этих гадких одеяний она больше всего ненавидела паранджу. А без нее нельзя было выходить за стены гарема.

Она прижалась к стене. Джебаль разъярится не на шутку, если узнает, что она шлялась по дворцу, выставив лицо на обозрение всему свету. Ну и наплевать. Всякому терпению есть конец. И к тому же Мурад знал этот дворец как свои пять пальцев. Здесь было полно тайных коридоров. Никто не видел, как она проскользнула во внешний двор. И Джебаль никогда не узнает, что Алекс появлялась вне гарема без паранджи.

– Алекс, они курсируют вдоль побережья с самого рассвета, – сообщил запыхавшийся Мурад. – Паша в ярости. И твой муж тоже.

Она отвернулась от амбразуры, из которой все еще были видны все три корабля. Судя по всему, самый ближний – это фрегат с тридцатипушечным вооружением. Ах, если бы она поподробнее ознакомилась с ходом военных действий до назначения на пост коммодора Пребла – а ведь это должно случиться лишь на будущий год!

– Что они собираются делать, Мурад?

– Что ты собираешься делать, Алекс?

Она облизала пересохшие губы. Мурад давно стал для нее не просто рабом. За этот год он стал ее другом, доверенным и верным союзником. Она прошептала:

– Если они собираются что то предпринять, мы должны поспешить к Нильсену и постараться дать весточку американцам.

– Но ведь это измена, Алекс! – ужаснулся Мурад.

– Для меня – нет, – промолвила она.

– Но я не знаю, что они решили. Паша до сих пор совещается с Джебалем, Фаруком и раисом Джоваром.

Значит, он собрал военный совет. А как же иначе? Фарук был визирем, первым министром паши, а Джовар – адмиралом флота. И хотя Алекс не была лично знакома ни с тем, ни с другим, она частенько шпионила за мужчинами, скрываясь в специально приспособленных для подобного рода занятий каморках. Что лишний раз напоминало о том, каким адом является жизнь для женщины мусульманки. Ей позволялось лишь наблюдать, но ни в коем случае не участвовать практически во всех земных делах.

– Пошли, – бросила Алекс и рванула вниз по лестнице.

– Ну что еще ты задумала? – взмолился Мурад.

– Мы идем проследить за пашой, Джебалем, Фаруком и этим мерзким Джоваром.

– Алекс, ты рехнулась! – Глаза Мурада испуганно расширились. – Если тебя заметят, то приговорят к бастонадо!

Тем временем оба торопливо спускались с крутой лестницы. Алекс уже отлично знала, что означает это слово. Правда, слава Богу, не из личного опыта. Приговоренного к бастонадо заключали в деревянные ножные колодки и подвешивали вниз головой. А потом безжалостно били по пяткам. Самые крепкие мужчины, как правило, умирали, не пережив сотого удара.

Мурад распахнул дверь в темный узкий коридор. Пока он возился со светильником, Алекс заявила:

– Джебаль не станет меня наказывать. Он меня любит.

– Твоя сказка про ужасную печаль и необходимость оплакать смерть первого мужа оказалась очень искусной уловкой, Алекс, – заговорщически подмигнул Мурад.