|
Ты теперь до смерти припоминать будешь? — Нет, — спокойно сказала собеседница. — Но теперь я поняла, в чём было дело. — Поняла она, — ворчливо отозвался пленник и зашагал вверх по ступенькам. — Чего замерла то? Боишься, что ли в дом идти? Сперва звала, а теперь медлишь. Девушка вздрогнула, но промолчала. Откуда ему знать. И понимать откуда? Вон, набегался, как взнузданный конь, теперь пузо набьет и дрыхнуть повалится. А у неё ком в горле и дыхание в груди застывает при мысли о том, что в избу надо идти. В эту избу. Как ни борись с собой, горе не сразу отступит. Особенно, ежели что то, нет — нет, о нём напомнит. — Стой. Дай глаза завяжу, там, поди, лучина горит. И ошейник тоже вздеть надо. Волколак стерпел всё смиренно. …С порога обоих вошедших обняло ласковое избяное тепло. Оборотень повёл носом. Пахло едой. Пахло людьми. Пахло деревом, железом и травами. — Входи, — Лесана легонько подтолкнула его в спину и сказала сторожевикам: — Мира в дому. — Мира, — отозвались мужчины. Девушка огляделась бегло и жадно. Она боялась и в то же время хотела увидеть хоть что то, оставленное Фебром. Малое какое то напоминание. Конечно, увидела. Осиротевшая истертая перевязь висела на гвозде, аккурат над стоящим под ней сундуком… Одиноко жалась к стене голая лавка, с которой, как было принято, сняли и сожгли принадлежавший погибшему сенник. — Я… в баню пойду. — Хрипло сказала обережница. — Тамир уж, поди, намылся. С этими словами она вытянула смену одежи из своего заплечника и выскользнула обратно в морозную ночь, надеясь на то, что никто не заметил слезной дрожи в её голосе. Тамир и, правда, уже одевался. — А блохастый то где? — спросил он, увидев Лесану в одиночестве. — Никак в избе остался? — После меня пойдёт. Он в снегу навалялся, — ответила девушка, а потом спросила: — Тамир, что с тобой? Ты, словно неживой ходишь. Случилось чего? Он пожал плечами: — Ничего. Слышала, Орд говорил — вокруг города стая уже которую седмицу кружит? Она кивнула. — Слышала. Завтра подумаю, что делать. — Да, — Тамир вдел руки в рукава полушубка. — Как думаешь, у сторожевиков горсть пшеницы сыщется? Лесана пожала плечами. — Ну, ежели нет, на торг утром дойду… — сказал колдун и ушёл. * * * К сундуку Лесана решилась подобраться, только когда все уснули. Даже Лют и тот дрых на старом тюфяке у печи, с наслаждением вытянувшись в полный рост и раскидав в сторону руки. Как стрелой сражённый. Девушка встала тихонько, чтобы никого не потревожить, мягко подняла тяжелую крышку ларя, прислонила к стене. Нащупала лежащие внутри рубахи, достала одну и прижалась лицом. На несколько мгновений обережница замерла, не дыша, а потом так же неслышно убрала одёжу обратно. Мельком подумала ещё, что Ильгару одежда Фебра, пожалуй, будет велика. А после этого Лесана вернулась на свою лавку, завернулась в меховое одеяло и заснула. Разбудили её утром ни свет, ни заря. Само собой, Лют. — Эй, хватит спать! — тряс он девушку за плечо. — Тамир на торжище только что ушёл. Ну! Обережница дернулась, стряхивая его руку, и пробубнила в сенник: — Ну и пусть, я то тут причём? Расцеловать его что ли на дорогу надо было? — Вставай! — снова затормошил её волколак. — Я тоже хочу! — Чего? — Осенённая с трудом разлепила глаза и села. — Чего ты хочешь? — На торг. Но можешь и расцеловать. От этой чудной вести Лесана совсем проснулась и даже подначку пропустила мимо ушей: — На торг? — удивилась она. — Чем торговать собрался? Шерсти что ли начесал с хвоста? — Больно умная ты, — огрызнулся оборотень. |
