– Никто не входил и не выходил?

– Нет.

– Он дома?

– Понятия не имею.

– Хорошо, можете съездить перекусить.

– Начальство даст команду, тогда и съездим.

Бэнкс перевел взгляд на Уинсом, она пожала плечами.

– Ну, как хотите.

– По‑моему, им нравится сидеть там и ни черта не делать, – пробурчала Уинсом, когда они подходили к дому.

– Уинсом, с чего ты взяла, что все болеют душой за свое дело, как ты? Да они думают тем же местом, на котором сидят, так что подобное ничегонеделание стимулирует их умственные способности. Мы просили, чтобы за домом велось наблюдение? Оно ведется. Мы ж не указали, что наблюдатели должны быть вежливые и толковые.

Уинсом рассмеялась:

– В следующий раз обязательно внесу в запрос этот пункт. И чтоб машину попристойнее выдавали.

Дорожка, аккуратно выложенная плиткой, привела их к двери. Бэнкс нажал на звонок. Изнутри не доносилось ни звука.

– Шторы задернуты, – сказала Уинсом. – Сдается мне, эти ребята следят за домом, где никого нет.

– Меня бы это не удивило, – хмыкнул Бэнкс и снова позвонил.

По‑прежнему ничего. Хотя… Ему показалось, что в глубине дома кто‑то сдавленно стонет и мычит сквозь зубы. Он поглядел на Уинсом. Та нахмурилась и кивнула, давая понять, что тоже слышала странные звуки.

Казалось, внушительная дверь крепко заперта, однако, когда он повернул ручку, она вдруг преспокойно открылась. Бэнкс проверил замок, точнее говоря солидный засов, и убедился, что тот не сломан. Имелась еще и мощная цепочка, и сигнализация, которая сейчас была отключена. Они вошли, притворив за собой дверь, и оказались в полутемном холле. Смутно угадывались очертания стула с высокой спинкой, а справа от них – широкая лестница на второй этаж.

Когда глаза попривыкли, Бэнкс увидел три двери. Снова раздался стон, и стало ясно, что он доносится из комнаты, расположенной по левую руку. Бэнкс толкнул дверь, и она медленно открылась. В комнате было еще темнее, чем в холле, поэтому он сразу направился к окну и раздвинул плотные бархатные шторы. Закатное солнце осветило книжные полки во всю стену, современные эстампы в рамках и дорогущую стереосистему, а на полу, в самом центре, – массивный стул, опрокинутый набок, и накрепко прикрученного к нему человека.

– Виктор Мэллори, я полагаю? – не без сарказма произнес Бэнкс.

В ответ раздалось лишь сдавленное рычание.

– Уинсом, будь добра, поищи где‑нибудь ножницы или острый кухонный нож, – попросил старший инспектор.

Уинсом вышла в холл, хлопнула одна дверь, затем другая, и вскоре она вернулась, держа в руке небольшие ножницы.

– Отлично.

Бэнкс присел, и в нос ему ударил острый запах мочи – брюки у Мэллори были мокрые, на пол натекла лужа.

– Прежде всего, Виктор, – сказал со вздохом Бэнкс, – хочу вам сообщить, что мы из полиции, никакого вреда вам не причиним, а потому, когда я освобожу вас и сниму кляп, не надо орать: «На помощь!» – или пытаться убежать. Усвоили?

Мэллори кивнул и снова что‑то промычал.

– Да вам бы это и не удалось, – продолжал Бэнкс. – Детектив Уинсом – гордость нашей команды по регби. Подножки, блокировки и дроп‑кики – ее излюбленные приемы. – Он услышал, как Уинсом что‑то недовольно буркнула себе под нос, и весело ей улыбнулся.

– Ладно, чего там, – кивнула она.

Показав свое удостоверение, Бэнкс принялся освобождать пленника от клейкой ленты. Когда он отогнул уголки скотча и резко сорвал кляп с лица Мэллори, тот вскрикнул и прижал ладони к губам.