То обстоятельство, что отец погибшего играл влиятельную роль в религиозных общинах заставило иностранцев Каруйзава с еще большим сожалением принять известие, что профессор стал жертвой бомбардировки сеттльмента.

Спустя некоторое время в японская авиации открыла бомбардировку, предприняв рейд за Китайское море.

Пришло известие о ранении английского посла в Китае.

По того, как Япония отрешалась от принятого вначале курса локализации конфликта, внезапное напряжение атмосферы военного времени понемногу стало охватывать и дачные места. На главной улице Каруйзава появились девушки с поясами-амулетами для воинов, чаще стали провожать отъезжающих на фронт. Не миновало бремя войны и семей дачников, среди которых все чаще стали встречаться призванные в армию. Но городок, раскинувшийся в лесу среди холмов, по-прежнему был наполнен светом и тишиной.

Газеты ежедневно приносили известия об ужасах, творившихся на фронте. Сопоставляя их с окружавшим миром тишины и света, Суда тоже не мог избавиться от того странного чувства, о котором говорил старик-иностранец, ехавший вместе с ним в поезде в Каруйзава. Но Суда не видел в этом проявления упадка, а считал это, наоборот признаком здоровья людей и государства.

Что способствовало возникновению такого взгляда? Само плоскогорие – широкое покрытое зеленью, пронизанное сильными ультрафиолетовыми лучами? Проводящие время на вольном воздухе толпы девушек и детей, одетых в легкие спортивные костюмы? Или, может быть, то, что от соприкосновения с двумя-тремя тысячами иностранцев и сами японцы здесь невольно становились жизнерадостнее?

В городе собрались люди более или менее обеспеченные, не знавшие жизненных тягот, но дело было не только в этом. Сравнительно с иностранцами, приезжавшими в Каруйзава, от японских девушек веяло каким-то особенным светом и здоровьем. Возле них казалось совершенно немыслимым увидеть тень подкрадывающейся любви.

Все эти люди ограждались от ужасов войны ее же ужасами, избегали ее жертв именно тем, что там, на фронте, приносились эти жертвы, но здесь ли следовало искать объяснение этой, быть может, несколько чрезмерной жизнерадостности, молодости и здоровью, кажущимся такими естественными на фоне летней природы и не имеющими ничего общего с искусственным упадком?

Когда Суда поделился мыслями с сестрой, она непринужденно возразила:

– Что же тут удивительного? Ведь все приезжающие сюда не имеют под собой корней.

– Не имеют корней?

– Ну да. Никто же не пускает здесь глубоких корней, на которых держалась бы жизнь. Скорее даже те, у которых они есть, обрезают их, чтобы приехать сюда налегке.

– Ну, это само собой понятно.

– Каруйзава – город привидений. Да и всюду, где собираются люди, в общем одно и то же.

Суда молча посмотрел на сестру.

Ему было тридцать два года, а по европейскому счислению – столько же, сколько погибшему профессору Роберту Рейшауэру. Суда женился сравнительно рано, но брак его скоро расстроился. Оставшись один, Суда старался заполнить образовавшуюся пустоту мечтаниями. Быть может, именно поэтому он не казался человеком, испытавшим уже супружескую жизнь.

Больше всех желала, чтобы он женился еще раз, его сестра. Она была от другой матери и с детского возраста как-то невзлюбила новую семью отца. Она и замуж вышла как будто из-за того, чтобы скорее расстаться с родным домом. С течением времени она, правда, стала пересматривать свое отношение к супружеской жизни, мешавшее семейному счастью, но все еще не могла достигнуть желаемого благополучия.

Понемногу и родной дом стал ей казаться близким и дорогим, и это чувство вылилось в форму забот о судьбе брата. Вот почему ей хотелось самой присмотреть новую подругу жизни для Суда.

Суда казались смешными попытки сестры устроить его судьбу, особенно когда она принималась уверять, что в Каруйзава можно сделать идеальный выбор, так как жизнь здесь, совершенно чуждая столичных удовольствий, может привлекать лишь действительно серьезных девушек.