Суда еще раз оглянулся.

Фигура старухи в сером затасканном мешке мягко выделялась среди оживленно снующих по улице европейцев в ярких и легких костюмах. От нее вяло какими-то тишиной и покоем.

– Ест она нечто невообразимое. Готовит себе куриный суп, поев, добавляет в него воды по нескольку раз. Под конец получается какая-то безвкусная бурда. И так во всем. Свою комнату прибирает собственноручно, считая, что нехорошо пользоваться для этого чужими руками. Тазик, из которого она моется, всегда покрыт слоем грязи. Конечно, не видит, ничего не поделаешь, но все-таки это чересчур, мне кажется.

– Удивительная женщина. Из религиозных убеждений или нет, это неважно, но японцам не мешало бы вот так привязываться к тем местам за границей, где они живут.

– Да, да.

Ёко шла, сама взволнованная своим рассказом. Вдруг она обратилась к Суда:

– А правда, что христианские церкви сейчас ведут усиленную деятельность по привлечению верующих? Говорят, время сейчас для этого самое хорошее.

– Что, лето?

– Нет, война.

– Ах, война?

Суда стало неловко своей недогадливости, но Ёко продолжала говорить, словно не заметив его неловкости.

– Говорят, что война – лучший момент для привлечения новообращенных.

Суда казалось непонятным отношение к нему Ёко, которая могла говорить своим ясным голосом о таких вещах, не проявляя при этом ни малейшего волнения и не высказывая никакой критики, несмотря на то, что ее возможный жених мог быть призван в любое время на фронт. Что это такое? Недостаточное развитие чувств, обязанное болезням современности, или же необыкновенная упругость?

Какая огромная, до неузнаваемости огромная разница между этой японской девушкой и той японской женщиной, которая покорно провожала уезжавшего на фронт мужа, скрывая текущие из глаз слезы раскрытым белым веером!

Суда пытался приписать это даже простой неловкости, извинительной для невинной девушки, но он все-таки чувствовал себя так, как будто получил легкий щелчок по носу. Ему казалось, что между кивком Ёко в ответ на его слова, ее рассказом об английской даме и словами, что война дает наилучшие шансы для распространения христианства, между тремя этими вещами существует какая-то внутренняя связь, и вместе с тем казалось, что никакой связи между ними нет. Но так или иначе Ёко в своем телесном облике непререкаемо стояла перед Суда, и все эти три вещи исходили от нее.

Суда опять показалось, что ему слышен треск мотоциклета подруги Ёко, несущейся где-то вдалеке, по горам и долам. Этот треск казался ему победной песнью женщины, на которую можно положиться, и вместе с тем голосом женщины, в котором слышалось проклятие мужчинам.

Суда остановился у книжного магазина, торговавшего христианской литературой, и взглянул на книжные новинки. Какой-то иностранец, по-видимому, миссионер, говорил приказчику:

– Министерство внутренних дел оказывает радушный прием беженцам из Шанхая. Говорят, что оно согласно пускать даже без паспорта.

Когда Суда с Ёко свернули с этой улицы, Суда сказал:

– Кажется, и в Каруйзава уже есть беженцы из Шанхая.

– Да, да. Говорят, среди иностранцев, приехавших оттуда, много низкосортного элемента.

– Может быть, но все-таки, пожалуй, выгоднее дать им поскорее приют в Японии.

К бассейну можно было ближе пройти, свернув вправо с дороги, ведущей к площадке для гольфа, но Суда прошел до самого входа на площадку и оттуда спустился к воде.

Здесь из-под земли бил родник, дававший начало горной речушке. По ее берегу, в тени деревьев, пролегала дорожка для гулянья. Деревья были разных пород и росли густо, в чисто японском вкусе, но благодаря близости воды среди них порхало множество птичек, а на дне речушки росли водоросли, какие подаются к европейскому столу.