– Понятия не имею, отправитель не указан.

Томмазо подошел к ней и прочел:

– Джованна Калоджури…

– Чего? Джованна-чокнутая? – встряла Элена, выглядывая из-за двери.

– Это еще кто? – спросила Анна.

– Одна сумасшедшая, – ответил Кармине.

– Да ну, она просто слегка странная. Я ее иногда встречаю то в одной лавке, то в другой, – вмешался Томмазо.

– Какая там странная, дура дурой, – отрезала Элена. – В школе она одна такая была, за три года читать так и не выучилась. Учитель ее каждый урок ставил коленями на горох. И по рукам линейкой лупил.

– А потом в один момент она совсем умом тронулась, – подхватил Кармине. – Припадки начались, швыряла все, будто бесноватая, – книжки, тетрадки, стулья… Пришлось из школы выгнать. И правильно сделали.

– Да, бедняжка, а потом еще эта история с тем парнем, который стал священником… – пробормотал Томмазо.

– А, точно, это ее и доконало. Ну и все, теперь она себя там, в Ла-Пьетре, и схоронила. Она да собака. Мать ее, святая женщина, Царствие ей Небесное, спорю на что хочешь, от горя померла. Но этой чокнутой еще повезло: она была единственная дочка, вот и прибрала к рукам все деньжата, а донна Розалина кое-что на черный день откладывала. Кухаркой у Тамбурини работала… А чокнутая, наверное, и не моется вовсе. Как в город приходит, от нее так несет… – поморщилась Элена, зажимая нос.

Анна вскинула бровь и, слегка оглушенная этой трескотней, спросила, как ей все-таки добраться до этой Ла-Пьетры, а то она уже опаздывает. Тут-то и выяснилось, что дом Джованны стоит за городом, там, где раскинулись оливковые рощи; тяжело придется ее бедным ногам, уж она-то знала. Вечером придется дольше обычного парить их в тазу с горячей водой. Анна уже потеряла счет тому, сколько она отмахала километров за эти полгода: ступни сплошь покрылись мозолями, которые нещадно ныли.

Анна сунула письмо в конец стопки – это будет последняя остановка в ее утреннем маршруте. Затем перекинула сумку через плечо и вышла из конторы. Снаружи, у дверей бара «Кастелло», стоял Карло с зажатой в зубах сигарой, увлеченно читая газету. Сегодня они еще не виделись: когда она выходила из дома, то слышала, как он зашел в ванную и заперся на ключ.

Анна покосилась на часы на левом запястье. Их подарил Антонио – в мае, когда ее взяли на службу. Она обожала эти часы: прямоугольный циферблат с арабскими цифрами и черный кожаный ремешок. Необычные, но при этом строгие, как она любила.

Здороваться с Карло нет времени, подумала она. Да и никакого желания не было, по правде сказать. Все равно они увидятся дома, чуть позже. Что изменится-то? Со дня ее рождения они только и делали, что ссорились по любому пустяку. «Тебя ни за что не возьмут». Слова Карло до сих пор стучали в голове, хотя она безо всякого стеснения утерла ему нос.

Именно ее образование сыграло решающую роль: у двух других кандидатов за плечами была лишь начальная школа. Он должен был гордиться ею: ведь она сделала это, черт возьми! Но Карло будто и не волновало: она его не послушалась, поступила по-своему, и до сих пор он не мог ее за это простить. В конце концов и он встал на сторону тех, кто тыкал в нее пальцем. Ей казалось, все вокруг – о, этот хор из «У тебя не выйдет», «Ты ведь женщина», «Не женское это дело»! – ополчились против нее, только и ожидая, чтобы она оступилась. Чтобы восторжествовал привычный порядок вещей.

Анну вдруг накрыло усталостью, и она не мешкая зашагала прочь от бара. Карло оторвал взгляд от газеты, чтобы прикурить сигару, и заметил, как она удаляется. Не так уж далеко: окликни – обернулась бы. Но он промолчал: Кармела ждала, а он уже опаздывал. Поэтому он свернул газету, швырнул на один из уличных столиков и направился к машине.