– Что это? – полюбопытствовала Кармела.

– Ничего.

– Как это ничего? Дай-ка взглянуть. – Она выдернула карточку у него из рук и прочла по слогам: – Анна Аллавена. Почтальон. Теперь она еще и визитки себе заказывает? Все ж и так знают, кто она такая. Боится, забудем?

Кармела пыталась съязвить, но дрогнувший голос выдал ее с головой.

– Отдай, – резко сказал Карло, сунул карточку в карман к остальным и строго добавил: – Это не твоего ума дело.

– Упаси Боже… Каждому свой крест, – отмахнулась она и принялась обуваться.

– Какой еще крест? Обычные визитки. Что в них дурного?

– Ага, конечно. Твоя женушка делает все, что ей вздумается, и ведет себя как мужик…

– Анна не ведет себя как мужик, что ты несешь?

– Ой ли? А по мне, так в вашем доме штаны носит она, а не ты. Все так думают, чтоб ты знал. Синьора, говорят, еще и за воротник заложить любит. Сходи спроси у Нандо, как она каждое утро пропускает стаканчик. Не можешь ты ее в узде держать, вот что люди болтают.

Карло промолчал. Торопливо оделся, нахлобучил шляпу и вышел не прощаясь.

Приоткрыв дверь, он глянул направо, потом налево. Убедившись, что улица пуста, вышел и зашагал к машине. Кипя от гнева, он завел мотор и, вместо того чтобы ехать на виноградник, свернул к маслодельне.

Припарковавшись у входа, рядом с бирюзовой жестяной вывеской, на которой значилось «Маслодельня Греко», он вошел и, галантно сдернув шляпу, поздоровался с секретаршей Аньезе. Та работала с Антонио лет шесть, не меньше, и вечно сидела склонившись над грудой бумаг, с ручкой в руке и очками на кончике носа, удерживаемыми золотой цепочкой.

– Брат занят? Можно? – спросил Карло. Не дожидаясь ответа, распахнул дверь кабинета Антонио и поздоровался, не выпуская сигары изо рта: – Здорово, братец!

Антонио оторвался от бухгалтерской книги, и лицо его расплылось в улыбке. Он поднялся и поманил брата пальцем.

– Входи!

Карло подлетел к нему, сгреб в объятия, потом взял в ладони его лицо и звонко чмокнул в лоб.

– Красавчик ты мой! – рассмеялся он.

Этим утром у брата был на удивление безмятежный вид. То ли из-за свежевыбритого лица, то ли из-за тщательно зачесанных назад волос, блестящих от бриолина.

– Ты к Фернандо заходил?

– Ага, с утра пораньше. Правда, кажется, он малость перестарался с бриолином, – сказал он, коснувшись слегка жестковатых волос.

Карло уселся на стул напротив Антонио. На столе лежала Il Corriere della Sera, открытая на странице с фотографией мемориальной доски. Надпись гласила: «18 ноября 1935 – XIV[16]. В память о блокаде, дабы на века осталась запечатлена чудовищная несправедливость, творимая против Италии, коей столь обязана цивилизация всех континентов»[17]. Карло скривился от отвращения.

– Ну и шут, – прокомментировал он, кивнув на газету.

– Опасный шут, однако, – добавил Антонио. – Попомни мои слова, он пойдет до конца в Эфиопии, тем более после «чудовищной несправедливости» санкций.

– Ладно, – продолжил Антонио, усаживаясь. – С чем пожаловал?

Карло пожал плечами, затянувшись сигарой.

– Слыхал, что в городе болтают? Сплетни до тебя дошли?

Антонио откинулся на спинку кресла и вздохнул.

– Нет. И что же болтают?

– Что я стал посмешищем.

– Да ну тебя! – усмехнулся Антонио.

– Правда. Болтают, что у нас штаны носит Анна, а не я.

– Правда? И кто же это болтает?

Карло задумался.

– Кармела.

– А, ну если уж сама Кармела… Надежней источника не сыщешь, – поддел его Антонио.