– Обойдемся без этого, и регистрировать его в своем журнале тоже не стоит. Давай ка еще раз посмотрим. – Поскольку радист был совсем молоденьким, Аркадий решил, что детальный инструктаж ему не повредит. – Поскольку ты являешься морским офицером, то за одно только то, что ты впустил Патиашвили на свою станцию, тебя обвинят в том, что ты злоупотребил оказанным тебе высочайшим доверием, а факт, что вы поддерживали постоянные тайные отношения, можно расценить уже как заговор с целью попытки к измене родине. Даже если ты виновен лишь в том, что соблазнил девушку, это будет подано как покушение на честь и достоинство советской женщины. Плюс еще недонесение о незаконном хранении оружия, кража государственной собственности – я имею в виду магнитофонные записи и распространение антисоветской пропаганды, то есть музыки. В любом случае твоя карьера военного, карьера морского офицера закончена.

Николай слушал с видом человека, пытающегося целиком заглотить живую рыбу.

– Запросто! Чтобы связаться с Одессой, может потребоваться около часа, но я сделаю это.

– Да, кстати, если ты такой любитель музыки, то скажи, где ты был во время танцев?

– Я выполнял свои другие обязанности. – Николай опустил глаза вниз, как бы указывая ими на расположенную под палубами разведстанцию, которую Аркадию еще предстояло найти. – Странно, – продолжил он, – почему вы упомянули музыку. Вы имеете в виду записи в Зининой квартире во Владивостоке? Там было кое что из рока, но в основном «магнитиздат». Ну, вы понимаете, блатные песни.

– «Порви мне горло, но не тронь гитару»?

– Вот именно! Значит, вы знали ее!

– Теперь я знаю ее.

Уже на выходе из рубки Аркадий понял, что он обошелся с радистом жестче, чем в том была реальная необходимость. Николай допустил ошибку своей подначкой: зря он назвал Аркадия «стариком». Рукой Аркадий непроизвольно провел по лицу. Неужели он выглядит так плохо? Он совсем не чувствовал себя старым.

Глава 23

Под койкой Гурия стояла нейлоновая сумка, набитая его трофеями: плееры «Сони», часы, мини колонки «Айва», зубочистки, очищающие полость рта струйкой воды, блоки с «Мальборо», детский, но действующий радиотелефон. На шкафчике для одежды висели фотографии Обидина, сделанные поляроидом: с промытой и расчесанной бородой тот стоял перед входом в церковь в Уналашке, как святой, подплывающий на облаке к своему Создателю. Изнутри шкаф благоухал ароматом разлитого по банкам самогона, который Обидин гнал неизвестно из чего, а настаивал на свежих или консервированных фруктах из Датч Харбора. Человеку, лезшему в шкаф за рубашкой, шибал в нос приторный запах персикового, вишневого или уж совсем экзотического мандаринового сиропа. Но истинный ботанический уголок каюты расположился на полках Коли: здесь в разнокалиберных баночках и стаканчиках путешествовали собранные Колей на острове образцы пушистого мха на кусочке скалы, положенном на мокрый лист «Правды», крошечный кустик с мелкими фиолетовыми ягодами, серповидные листочки карликового ириса, тундровый чертополох, выбросивший единственный огненно красный лепесток.

Коля знакомил Наташу со своей коллекцией. С иллюминатором, затянутым коркой льда, каюта походила на настоящую теплицу. Впервые Коле удалось произвести на Наташу такое впечатление.

– Так заканчивалось каждое научное путешествие, – объяснял своей спутнице Коля. – И Кук и Дарвин доверху заполняли свои маленькие суденышки образцами растений в горшочках на подставках и в колбочках, а в кадках на палубе стояли плодоносящие хлебные деревья. Потому что всюду жизнь! Даже внутренняя поверхность ледяного поля, распростершегося вокруг нас, вся покрыта водорослями. Они дают жизнь различным микроорганизмам, а те, в свою очередь, привлекают сюда рыбу.