– Не от моей руки.

– А немец и американец?

– Эти – да.

– Непрофессионально сработали. Вы еще помогли той женщине бежать на Запад…

– Не совсем так. – Аркадий пожал плечами. – Я просто помахал ей на прощание рукой.

– Но сами все таки не сбежали. Все было за это, но вы не сбежали. Мы учли данный факт. Вы видели тюленей?

– Тюленей?

– Да. Как они прячутся подо льдом зимой, рядом с полыньей. Высунут морду, вдохнут и обратно. Разве вы на них не похожи?

Аркадий смолчал, и Гесс продолжал:

– Не надо смешивать нас и КГБ. Признаюсь: иногда мы бываем жестоки. Когда я был курсантом, давно, во времена Хрущева, мы испытывали водородную бомбу в Северном море. Бомба была мощностью в сотню мегатонн, самая мощная по тем временам. Мы заключили пятидесятитонную боеголовку в контейнер с ураном, чтобы удвоить мощность взрыва. О радиации и говорить не приходится. Мы не предупредили ни шведов, ни финнов и, уж конечно, наших, которые пили молочко после дождей в тысячу раз хуже, чем чернобыльские. И нашим рыбакам, ловящим рыбу в Северном море, мы ничего не сказали. Меня взяли на один корабль третьим помощником. Моя задача заключалась в том, чтобы пронести на борт счетчик Гейгера и помалкивать. Однажды мы поймали акулу, которая на проверку выдала четыре сотни рентген. Ну что тут сказать капитану? Бросай весь свой улов за борт? Матросы засыпали бы нас вопросами, поднялся бы шум. Однако американцам мы сообщили, и в результате Кеннеди напугался и сел за стол переговоров, чтобы в итоге подписать соглашение о запрещении ядерных испытаний.

Гесс без улыбки посмотрел в глаза Аркадию. Он был похож на палача, который случайно проболтался сынишке о своей профессии. Потом лицо его прояснилось.

– Для большинства экипажа плавание на «Полярной звезде» ничем не отличается от работы на любом заводе на суше, разве что тут имеется свой плюс – заход в заграничный порт. Ну а минус – это морская болезнь. Для некоторых имеет значение и то ощущение свободы, которое дает открытое море. От Владивостока мы далеко, кажется, что наши пограничники вообще на другом конце света, а мы – в свободных просторах Тихого океана.

– Так я могу заручиться вашей поддержкой?

– Разумеется, – отвечал Гесс, – и я с большим интересом буду следить за вашей деятельностью.

При выходе из каюты Гесса Аркадий заметил Скибу и Слезко, мелькнувших в конце коридора. Идите спокойно, подумал Аркадий, не бегите, не неситесь сломя голову, а то прикусите языки и не сможете рассказать Инвалиду, кто из матросов навестил главного электротехника флотилии. Донесите до него новость бережно, как чашку кофе, которую мог бы налить вам Гесс. Не расплескайте ни капли.

Сьюзен сидела за столом в своей каюте, подперев голову рукой. Дым от сигареты уходил прямо в копну волос. Ее поза была очень русской, поэтической и трагичной. Рядом с ней сидел Слава. Они ели суп, который Слава, как подумал Аркадий, притащил прямо с камбуза.

– Я не помешаю? – спросил Аркадий. – Я бы не вошел, но ваша дверь была открыта.

– Я взяла себе за правило не запирать дверь от советских мужчин. Даже когда они приносят мне довольно странную пищу.

Без куртки и сапог она выглядела, как девчонка. Карие глаза и светлые волосы – не столь уж редкое, но интересное сочетание. Лицо овальным не назовешь, хотя черты его явно не славянские. Сигарета подчеркивала изящную линию рта, но от курения, видимо, появились первые морщинки вокруг глаз. Сьюзен была очень стройна, словно на нее не действовала советская еда. Суп представлял собой тестообразную жидкость, усеянную каплями жира. Она лениво вылавливала кости, потом бросала обратно.

– Масло у нас сладкое, – растолковывал Слава мудрость советской кухни.