– Ваша честь, – говорит Оливер, – думаю, следует на сегодня сделать перерыв…

Я вскакиваю с места.

– Прекратите!

Мама встает с места для дачи показаний.

– Джейкоб, все в порядке…

– Ваша честь, свидетель не ответила на вопрос…

Я закрываю уши руками, потому что голоса слишком громкие, а слова отскакивают от стен и пола. Я встаю на стул, потом на стол, потом выпрыгиваю прямо перед судьей. И тут ко мне подбегает мама.

Но я не успеваю к ней прикоснуться. Я лежу на полу, пристав коленом прижимает меня к полу, судья и присяжные протискиваются вперед. И вдруг раздается спокойный и тихий голос. На меня больше никто не давит. И голос мне знаком.

– Ты в безопасности, парень, – говорит детектив Метсон.

Он протягивает руку и помогает мне встать.

Однажды на ярмарке мы с Тео пошли в комнату кривых зеркал. Мы потерялись, или, может быть, Тео просто отстал, но оказалось, что я брожу между стен и заглядываю за углы, которых на самом деле не существует. В конце концов я сел на пол и закрыл глаза. Именно это я и хочу сделать сейчас под пристальными взглядами всех присутствующих. Как и тогда, выхода не было.

– Ты в безопасности, – повторяет детектив Метсон и выводит меня из зала.

Рич

Чаще всего, если полицейский небольшого городка вторгается в сферу интересов шерифа, недоразумений не избежать: никто не хочет, чтобы ему указывали, что делать, так же как я не хочу, чтобы мне «налажали» на месте происшествия. Но когда Джейкоб слетел с катушек прямо в зале суда, они с радостью воспользовались бы помощью Национальной гвардии (если бы имелась такая возможность). Поэтому когда я перескакиваю через заграждение и хватаю Джейкоба, все присутствующие отступают, давая мне дорогу, как будто я на самом деле знаю, что делать.

Он качает головой, как будто сам с собой разговаривает, и одна его рука причудливо вытянута вдоль ноги. Но он, по крайней мере, больше не вопит.

Я завожу Джейкоба в камеру. Он отворачивается от меня и прижимается спиной к прутьям решетки.

– Как ты? – спрашиваю я, но он молчит.

Я опираюсь на прутья камеры с другой стороны – мы стоит практически спина к спине.

– Один парень в Свонтоне покончил с собой прямо в камере, – говорю я, как будто мы ведем обычную беседу. – Его забрали в участок и оставили в камере, чтобы проспался. Он стоял, как ты, но скрестив руки. На нем была фланелевая рубашка, застегнутая на все пуговицы. На него постоянно была направлена камера видеонаблюдения. Ты, наверное, теряешься в догадках, как же он это сделал?

Сперва Джейкоб молчит. Потом едва заметно поворачивает голову.

– Он обвязал рукава рубашки вокруг шеи и затянул петлю, – отвечает он, – поэтому на мониторе казалось, что он стоит, опершись о прутья решетки, а на самом деле он уже повесился.

У меня вырывается смешок.

– Черт побери, парень, а ты настоящий знаток!

Джейкоб поворачивается ко мне лицом.

– Мне нельзя с вами разговаривать.

– Наверное.

Я пристально смотрю ему в глаза.

– Зачем ты оставил одеяло? Ты ведь не настолько глуп.

Он колеблется.

– Разумеется, я оставил одеяло. Как же тогда могли догадаться, что именно я инсценировал все это? Вы так и не обратили внимания на пакетик чая.

Я тут же понимаю, что он имеет в виду улику в доме Джесс Огилви.

– Он лежал в раковине. А на кружке не было отпечатков пальцев.

– У Джесс была аллергия на манго, – поясняет Джейкоб. – Как у меня. Я терпеть не могу вкус манго.

Он слишком дотошен. Вместо того чтобы уничтожить улики, он оставляет их намеренно – как будто испытывает полицию.