– Я предпочла бы, – сказала она каким-то странным звенящим тоном, – чтобы меня проводил барон фон Гондремарк.

Отто позвонил камердинеру и совершенно спокойным ровным голосом сказал:

– Если барон фон Гондремарк еще здесь, во дворце, скажите ему, чтобы он пришел сюда проводить принцессу.

И после того как слуга удалился, он снова обратился к жене.

– Чем я могу еще быть вам полезен, мадам? – спросил он.

– Благодарю, больше ничем. Вы меня очень позабавили, – проронила она.

– Теперь я вернул вам полную свободу, – продолжал принц, не обратив внимания на ее слова. – Это был для вас несчастный брак.

– Несчастный?! – сказала она.

– Но с моей стороны было сделано все для того, чтобы вы этого не чувствовали, чтобы вам жилось легко; теперь вам будет житься еще легче! – продолжал принц. – Но вам все-таки придется продолжать носить имя моего покойного отца, ставшее теперь вашим. Я оставляю это имя вам, но я желал бы, так как вы моих советов принимать не желаете, чтобы вы больше думали об этом и старались носить его с честью.

– Фон Гондремарк долго заставляет себя ждать, – заметила она.

– Ах, Серафина, Серафина! – воскликнул Отто. И этим окончилось их свидание.

Она подошла к окну и стала смотреть в него, а минуту спустя старичок камердинер доложил о приходе барона фон Гондремарка, который вошел, как-то растерянно озираясь, заметно изменившийся в лице, даже смущенный, вследствие этого необычайного приглашения явиться. Принцесса повернулась к нему от окна с деланной очаровательной улыбкой; ничто в ее внешности, кроме несколько разгоревшегося лица, не свидетельствовало о том, что она была взволнованна и, быть может, расстроена. Отто был бледен, но совершенно спокоен и прекрасно владел собой.

– Барон фон Гондремарк, – обратился он к вошедшему. – Окажите мне услугу: проводите принцессу на ее половину.

Барон, все еще как в воду опущенный, предложил руку принцессе, которая, улыбаясь, приняла ее, после чего эта пара плавно удалилась через картинную галерею.

Когда они ушли, Отто понял всю глубину своей неудачи; он осознал, что сделал как раз обратное тому, что он намеревался сделать; он пришел в положительное недоумение. Такое полнейшее фиаско, такое неоспоримое, такое несомненное фиаско было смешно даже ему самому. И он громко расхохотался в припадке злобы и бешенства. После этого наступил острый приступ раскаяния и сожаления, а затем, как только ему вспоминались отдельные выдающиеся моменты этого разговора, раскаяние и сожаление снова уступали место злобе и возмущению. Так сменялось в его душе одно чувство другим, и мысли метались из стороны в сторону, и он то оплакивал свою непоследовательность и недостаток твердости, то вспыхивал от негодования и возмущения, доходя до белого каления, и при этом испытывал благородную жалость к самому себе.

В подобном состоянии духа он ходил взад и вперед по своей комнате, как леопард по своей клетке. В эти минуты принц был близок к взрыву; подобно заряженному пистолету, он мог выстрелить каждую минуту и в следующий же момент быть отброшенным в сторону. И теперь, шагая из конца в конец длинной комнаты, переживая в душе своей самые разнородные чувства и теребя пальцами концы своего тонкого носового платка, был возбужден до высшей степени, и каждый нерв в нем был болезненно напряжен и натянут. Словом, можно было сказать, что пистолет был не только заряжен, но и курок взведен.