|
И когда еще ко всему этому минутами примешивалась ревность, наносившая жгучие удары хлыста по его самому нежному чувству и порождавшая ряд огненных видений перед его мысленным взором, тогда судорога, пробегавшая по его лицу, становилась зловещей. Он презирал все измышления ревности, но тем не менее они кололи его, задевая за живое. Однако даже во время злейших вспышек гнева и негодования он упорно продолжал верить в верность Серафины, и даже мысль о ее неподобающем поведении являлась горчайшей примесью в чаше его скорбей.
Вдруг постучали в дверь, и дежурный камергер подал ему записку. Он взял ее, скомкал в руке и продолжал ходить взад и вперед по комнате, не отрываясь от своих мучительных и часто бессвязных мыслей. Так прошло несколько минут, прежде чем он вполне ясно осознал, что у него в руке записка и что ее следует прочесть. Он остановился, развернул ее и прочел. Это были всего несколько слов, спешно нацарапанных карандашом рукой Готтхольда; содержание было следующее: «Совет секретно созван сию минуту. Г. фон Г.».
Из того, что совет был созван раньше назначенного времени, да еще секретно, становилось ясно, что боялись его вмешательства. Боялись, ага, это была отрадная для него мысль. Кроме того, Готтхольд, смотревший на него всегда как на простака, теперь позаботился предупредить его; значит, Готтхольд ждал чего-нибудь от него. Ну что же, пусть никто из них не обманется. И принц, слишком долго остававшийся в тени, заслоненный человеком, безумно любившим свою жену, теперь покажется всем им в полном своем величии. Отто позвонил своему камердинеру и с особой тщательностью занялся своим туалетом. Покончив с этим занятием, причесанный, надушенный и принаряженный, Prince Charmant, очаровательный принц во всех отношениях, но с нервно дрожащими ноздрями и потемневшими от внутреннего волнения глазами, принц Отто, не сопровождаемый никем, отправился на совет.
Глава 7
Принц распускает совет
Все было так, как писал Готтхольд. Самовольное освобождение сэра Джона принцем, тревожные донесения Грейзенгезанга своим покровителям, и, наконец, сцена, разыгравшаяся между Серафиной и принцем, – все это, вместе взятое, побудило заговорщиков решиться на такой шаг, который им подсказывала их трусливая смелость. Перед тем произошло некоторое замешательство, некоторое волнение; посланные с записками бегали туда и сюда, и наконец в половине одиннадцатого утра, то есть за час до обычного времени, принятого для заседаний совета, все члены грюневальдского государственного совета собрались вокруг стола в зале заседаний.
Это было немногочисленное собрание. По настоянию Гондремарка в составе членов совета произошли значительные перемены; произведена была, как он выражался, «основательная чистка», и теперь весь совет состоял, можно сказать, исключительно из людей – покорных орудий его воли. За отдельным маленьким столиком, немного в стороне, отведено было место для трех секретарей. Серафина лично председательствовала на совете; по правую ее руку разместился барон фон Гондремарк, по левую – канцлер Грейзенгезанг; ниже их – государственный казначей Графинский, граф Эйзенталь и двое безгласных членов, имена которых не стоит даже упоминать, и, ко всеобщему удивлению честного собрания, здесь был налицо и доктор Готтхольд фон Гогенштоквитц. Он был назначен принцем Отто членом совета исключительно для того, чтобы предоставить ему доклад такового, и так как он обыкновенно никогда не присутствовал на заседании их совета, то при «основательной чистке» о нем забыли. Никому не пришло в голову опротестовать это назначение тем или иным способом. И вот его настоящее появление на совете являлось теперь тем более зловещим, что оно было совершенно непредвиденным. Гондремарк окинул его грозным взглядом и сердито хмурился всякий раз, когда глядел в его сторону, безгласные члены, видя столь явную к нему немилость, старались отодвинуться подальше от него. |
