Я кивнул и улыбнулся: до меня наконец дошло, почему прическа Хорнера так скособочилась после того, как он залез к себе на полку. Коммивояжер снимал накладку на ночь, как большинство снимает шляпы, а поскольку зеркала на полке не было, оставалось лишь натягивать парик на макушку на ощупь и надеяться на лучшее.

– А ты, Кип? – Густав уже охрип от своих бесконечных вопросов. – Ты ни на ком не видел этого парика?

– Ох, черт, нет. Если бы увидел, так до сих пор бы смеялся. – Разносчик протянул руку и осторожно потрогал накладку, словно какую-то экзотическую лесную зверюшку, которую Старому вздумалось приручить. – Господи… уж лучше лысым ходить. Где же вы нашли эту штуку? И почему она так важна?

– А, просто валялась под ногами. Может, ничего и не значит.

Брат взял накладку со стола и запихал обратно в карман, а потом откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. Вид у него вдруг стал такой усталый, будто собственная кожа превратилась в непосильную ношу.

– Закончил? – спросил я.

Старый кивнул:

– Да, по крайней мере, с ними.

– Ну, раз так… выглядишь ты дерьмово, говоришь дерьмово, да и ведешь себя тоже дерьмово. Не пойти ли тебе поспать?

Густав выпятил губы и уставился на меня. Он молчал так долго, что я заподозрил, будто он заснул с открытыми глазами.

– Ладно, муттер, – наконец проговорил братец. – Пожалуй, ты прав.

Опершись ладонями о стол, он медленно встал. Я тоже поднялся и, поскольку брат не снизошел до подобных мелочей, сказал всем «спасибо» и «спокойной ночи».

– Стойте, – сказал Кип, когда мы направились к выходу. – Старый… что происходит?

– Да, – добавил Сэмюэл. – Вы так себя ведете, будто убийца Джо все еще на экспрессе.

– На то есть причины.

Разговоры проводников и кухонной обслуги мгновенно стихли, и были слышны лишь клацанье, дребезжание и постукивание, доносившиеся со всех сторон: дерево, металл, стекло, фарфор, кожа – все вокруг вибрировало и билось друг о друга, миллион невидимых глазу соударений в секунду.

– Тот, кто убил Джо, до сих пор в поезде, – сказал Густав.

Он повернулся на каблуках и направился в сторону пульманов.

Все до одного молча провожали его глазами, не то подозревая, что он сошел с ума, не то надеясь на это.

– Ну что ж, – бодро помахал рукой я, – приятных сновидений, парни!

И я зашагал за братом в темноту.

Глава двадцать вторая. Нутряное чувство, или Старый выкладывает свои сомнения, а я обкладываю старого

– Значит, так, Густав, – начал я, когда мы двинулись сквозь тускло освещенные вагоны к нашему пульману.

Брат, шедший на пару шагов впереди, обернулся и хмуро взглянул на меня:

– Потом.

– Я просто подумал…

– Не сейчас.

– Но ты даже не слышал…

Он снова обернулся, уже изрядно разозлившись:

– Тихо.

– Неужели нельзя и вопрос задать, даже когда?..

Старый развернулся ко мне, и я едва успел остановиться, не налетев на него.