Старый стянул второй сапог и, обессиленный, привалился к стене. Глаза у него покраснели, а набрякшие под ними темные мешки делали брата похожим на рыжеусого енота. Веки у Густава дергались, и невозможно было понять: то ли он борется со сном, то ли силится не потерять сознание.

У меня еще оставались вопросы, целая куча, но задавать их было не время. Наступил момент кое-что сказать.

– Брат, если ты еще сам не заметил, дело тут не только в мозгах. На следующей остановке сойдешь с поезда, хватит.

Полуприкрытые глаза Густава широко распахнулись.

– Что?

– Сам знаешь. Ясно как день: ты еще не оправился от той пули, что схлопотал недавно. Господи боже, еще не прошло и двух месяцев, как у тебя заросла дырка в животе, а ты трясешься через Сьерру-Неваду на хре́новом поезде. Думаю, тебе такое не по силам.

Пока я говорил, брат опустил голову и вытащил из кармана трубку. Затем извлек кисет с табаком и начал медленно и тщательно набивать трубку, продолжая смотреть вниз и старательно избегать моего взгляда.

– У нас есть работа, – возразил он, когда я замолк. – Люди погибли.

– Да знаю я, разрази меня гром. И не хочу, чтобы и тебя пришлось хоронить.

Старый сунул трубку в рот, чиркнул спичкой, но тут же передумал, бросил спичку в унитаз и, со вздохом вынув трубку изо рта, перевернул ее и высыпал табак обратно в кисет.

– Я вовсе не болен, Отто. Ничего со мной не случится.

– Да ну? А как по мне, ты не блюешь сейчас только потому, что за последние двенадцать часов ничего не ел, кроме корки хлеба.

Густав рассовал кисет и трубку по карманам, снова нарочито медленно, будто оттягивал некое неприятное дело в надежде, что выполнять его все же не придется.

– Ничего со мной не будет, – повторил он.

– Да, это я уже слышал, но не понимаю, откуда такая уверенность. Стоит тебе сойти с поезда, и уже через минуту-другую начинаешь идти на поправку. А как только заходишь обратно, так сразу снова плохо… и ничего не хочешь с этим делать.

– С этим ничего не поделаешь, только терпеть.

Брат управился наконец с кисетом и похлопал себя по карману.

– Откуда ты знаешь? – не уступал я. – Черт, да ты даже не развернул те мятные леденцы от Кипа. Он говорил, что они помогают, когда мутит, забыл? И чай с имбирем, который док Чань дал. Господи, да почему не попробовать-то? Заодно и проверишь их действие.

Старый покачал головой, не поднимая взгляда, хотя причин смотреть вниз уже не осталось.

– Мне от них никакого проку.

И по его лицу пробежала легкая тень. Мимолетная, буквально одна секунда. Большинство не обратило бы внимания, но братья замечают друг за другом такие вещи.

Неведомо по какой причине Густав спохватился, что сболтнул лишнее.

– Откуда тебе знать, что пара леденцов не поможет? – спросил я. – Разве ты пробовал?

Густав и так выглядел обмякшим дальше некуда, но умудрился обмякнуть еще сильнее, словно мой вопрос превратил его хребет в пудинг.

– Угу, – буркнул он.

– В поезде?

Ответ был очевиден еще до того, как брат медленно и скорбно кивнул.