Ученый тихо вздохнул.

– Ах, вот как… понятно. Может быть, я недостаточно ясно выразился. Нам бы хотелось…

– Тела‑дома могут умирать. Мы – нет.

– Да, именно это я и имел в виду. – Айзенштадт предпринял еще одну попытку. – Нам бы очень хотелось изучить один из ваших домов‑тел. Если бы вы могли указать на один из тех, которыми вы не пользуетесь, и позволить нам…

– Вы можете взять для изучения трутня.

Учёный был вынужден снова замолчать на полуслове.

– Трутень, вы говорите? А что это такое?

– Тело‑дом, выросшее из подвергнутого стери… лизации семени для того, чтобы им пользовался… кто захочет.

На какой‑то момент мне показалось, что Айзенштадта захватили врасплох.

– Что вы имеете в виду, говоря «кто захочет»? У вас что, у всех есть тела‑дома?

И снова вместо ответа тишина.

– Они говорили, что их тела‑дома могут умирать, – тихо напомнила Каландра. Может быть, выращивание запасных домов‑тел – их способ обретения бессмертия?

Ответом был раздражённый взгляд Айзенштадта.

– Давайте оставим метафизику в стороне! – рявкнул он, но за резкостью таилась плохо скрытая неуверенность. – Хорошо, гремучник, мы поняли. Вы можете указать нам на один из таких трутней?

Небольшая пауза. Затем, как всегда в унисон, Эдамс и Загора подняли руки и указали.

– Там, – шептали они. – Две тысячи четыреста… восемьдесят семь высот.

– Каких высот? – не понимал Айзенштадт. – Ваших, наших? Вы имеете в виду эти горы?

– Доктор, – воскликнул один из техников, прежде чем Искатели успели ответить. – У Эдамса отказывает сердце!

– Эдамс! Прервите контакт!

Лишь спустя секунду я понял, что это прокричал я. Искаженное судорогой лицо Эдамса, внезапно напрягшееся тело – все это буквально вопило о том, что его жизнь в смертельной опасности. Я шагнул к нему…

И меня тут же остановила рука Айзенштадта.

– Доктор…

– Давайте обождем, что предпримут гремучники! – взволнованно воскликнул он. – Отпустят ли они его или нет.

Я в ужасе уставился на него.

– А если нет?

Его взгляд по‑прежнему был прикован к Эдамсу.

– Нам необходимо выяснить, что значит для гремучников человеческая жизнь. Лучшего момента для этого не найдешь.

И всё потому, что Эдамс был халлоа. Религиозный фанатик… почему бы им, в таком случае, не воспользоваться? Я до боли сжал зубы и снова повернулся к Искателям. Состояние Эдамса быстро ухудшалось, приближаясь к критическому.

– Гремучник! – заорал я. – Ты убиваешь его! Отпусти его!

Секунды тянулись, как часы, но ничего не происходило. Потом ощущение чужого присутствия внезапно покинуло и Загору, и Эдамса. Загора сразу как‑то обмякла, с трудом дыша, её губы вяло шевелились…

А Эдамс без чувств упал на пол.

Врач из команды Айзенштадта был молодой и проворный и, в отличие от большинства тех, которых мне доводилось знать, не только не скрывал, но, казалось, даже готов был выставить напоказ недостатки в своей профессиональной компетентности.

– Если говорить начистоту, – произнес он, качая головой, – я не могу сказать вам, что с ним приключилось.

Айзенштадт вспыхнул.

– И, следовательно, ничего не можете сделать?

– Отнюдь, – засуетился врач, смущенный явным недовольством босса. – Я не знаю, что произошло, но это не значит, что я не могу лечить. – Он склонился над своим дисплеем.