Он замолчал, и я понял, что он не мог позволить себе сказать больше.

– С вашего разрешения, доктор Айзенштадт, – сказал я в наступившей тишине, – нам – и мне, и Каландре – очень хочется продолжить начатую работу. Раз уж нам удалось так далеко продвинуться, то мы сумеем и дальше изучать их. – Взглянув на Каландру, я отметил, что и она прекрасно поняла цель моего высказывания. – Дело не в простом любопытстве, а в том, что мы хотим оказаться для вас полезными.

Айзенштадта захлестнула волна облегчения, что послужило прекрасным объяснением того, что я правильно прочел его мысли. Выразить признательность за нашу работу в словах было для него актом, на который он либо не мог пойти, либо не желал этого. Ну, а теперь его самолюбие было в безопасности, теперь он мог рассматривать свое позволение в качестве одолжения, которое он нам оказывал, и при этом получить в свое распоряжение всё, что ему было необходимо. А в том, что мы ему необходимы, сомневаться не приходилось.

– Да, в какой‑то степени вы можете оказаться полезными, это так, – согласился он. – Я поднажму на кое‑какие рычаги, посмотрим, что сможет сделать губернатор. Ну, а пока, – он взглянул на часы, – давайте сходим и поговорим с Загорой. Нужно узнать, что она помнит о контакте. Если вообще что‑нибудь помнит.

Я кивнул, и мы последовали за ним… и пока мы не покинули конференц‑зал, я не мог оценить всю важность содеянного мной. Всего каких‑то два месяца назад я испытывал настоящий ужас от того, что использовал свои способности Смотрителя для того, чтобы манипулировать людьми по своему усмотрению, но теперь я поступил так по отношению к доктору Айзенштадту без малейших колебаний.

Разумеется, я действовал из самых лучших побуждений: из желания спасти жизнь Каландре. Никто не может проявить свою любовь сильнее, чем отдав жизнь за жизнь друзей своих…

Я без устали повторял эти слова, когда мы шли по коридору в сопровождении двух агентов Службы безопасности. И одновременно пытался не обращать внимания, на другую цитату, почти такую же древнюю, которая грызла меня где‑то глубоко‑глубоко. Изречение это касалось дороги в ад… и того материала, которым она была вымощена.

ГЛАВА 24

Когда доктор упомянул о воздействии тех лекарств, которые были даны Загоре, я втихомолку стал размышлять о том, не окажется ли предстоящая беседа с ней пустой тратой времени. В конце концов, страхи мои оказались напрасными. Загору мы обнаружили бодрой, собранной и способной воспринимать окружающую обстановку, хотя признаки усталости были налицо, но, несмотря на это, она высказала искреннее желание помочь разобраться в этой загадке.

Разве что, в её случае, добрые намерения скорее служили для того, чтобы вымостить ими дорогу в никуда.

– Я прошу прощения, доктор Айзенштадт, – устало обратилась она к учёному, наверное, уже раз в пятый. – Поверьте, я была бы счастлива обо всем вам рассказать, лишь бы только со всем этим покончить. Просто у меня нет слов – нет их у меня, и точка. Этот контакт был похож на … – Она рассеянно провела рукой в воздухе, а затем ее рука бессильно упала на одеяло, которым она была укрыта. – Чувства, ощущения… – Её лицо напряглось, было видно, что она пытается что‑то припомнить, но не может.

Айзенштадт глядел на нее, и было видно, каких усилий стоило ему бесконечно взывать к своему терпению.

– Каково ваше мнение? – не выдержал он, повернувшись ко мне.

– Она ни в коем случае не симулянт, она, действительно, что‑то помнит, но не может выразить это словами, правда, не может, – уверял его я.