– Вы, случайно, не знаете, где она жила в Лондоне?

Ноукс продиктовал им ноттингхилльский адрес.

– Она жила одна или с кем‑то?

– Одна. Но у нее была близкая подруга, жила в том же доме, через коридор. Раза два приезжала сюда с Линдой. Американка. Зовут ее Таня Хатчисон.

– Как она выглядит?

– Как картинка. В каком‑то смысле она как негатив Линды, но по‑своему красивая: длинные темные волосы, очень длинные, смугловатая – может, наполовину мексиканка или еще что‑нибудь в этом роде. И белые‑белые зубы. Но ведь у американцев у всех очень белые зубы, а?

Кажется, та самая девушка, которую описывал Робин Мёрчент. Интересно, какое отношение эта Таня Хатчисон имеет к убийству Линды Лофтхаус – если она вообще имеет к нему отношение?

Большего от Дэнниса Ноукса добиться, видимо, не удастся, решил Чедвик и подал Эндерби знак сворачиваться. Позже они пришлют сюда кого‑нибудь, чтобы поговорить с остальными. Он не верил, чтобы Ноукс и его приятели были причастны к убийству Линды Лофтхаус. И, главное, теперь он знает, где она жила, а эта Таня, возможно, сумеет сообщить им еще что‑нибудь о жизни Линды. И о ее смерти.

*

На следующий день, перед тем как отправиться допрашивать Вика Гривза, Бэнкс решил наведаться в Свейнсвью‑лодж – из любопытства, чтобы впитать в себя атмосферу. Он получил ключи у дамы – агента по недвижимости, которая пояснила, что они держат этот дом на замке с тех пор, как местные фермеры стали сообщать о случаях незаконного проникновения. Дама считала, что это, вероятнее всего, просто хулиганят подростки, но в агентстве опасались, как бы дом не облюбовали бродяги или путешественники, потому и заперли его.

Вступив в холодный и продуваемый сквозняком коридор, Бэнкс словно попал в один из жутких особняков из старых фильмов Роджера Кормена по рассказам Эдгара По – «Дом Эшеров» или что‑нибудь в этом роде. Стены длинного прохода были обшиты панелями, по каждой стороне шли двери, и на стенах были заметны прямоугольники, где когда‑то явно висели картины. Бэнкс попробовал открыть несколько дверей и обнаружил, что все они ведут в пустые комнаты, находящиеся в разной степени запустения. Во многих местах отвалились куски потолка, все было подернуто слоем пыли от осыпающейся штукатурки, и Бэнкс, проходя, поднимал целые тучи, кашлял, во рту у него пересохло.

В конце коридора пыльная, изъеденная молью портьера прикрывала створчатые стеклянные двери. Бэнкс повертел ключом и отпер их. Он вышел на широкий пустой балкон и прислонился к прохладному камню балюстрады, чтобы насладиться видом. Внизу располагался облицованный гранитом и мрамором бассейн, его темное дно заросло травой и мхом и было засыпано мусором. На склоне долины, внизу, по берегам реки Свейн стояли красные, бурые и желтые деревья. На глазах у Бэнкса несколько листьев сорвались и закружились на ветру. На противоположной стороне долины паслись овцы – белые точки на зеленом поле среди возвышающихся там и сям каменных стен, сложенных всухую. Тучи были такие низкие, что, казалось, задевали выступы известняка, тянущиеся вдоль гребня холма, окутывали туманом вересковые пустоши, начинавшиеся выше.

Обхватив себя руками, чтобы согреться в этой осенней промозглости, Бэнкс вернулся в здание и спустился по лестнице на нижний этаж. Он попал в комнату, похожую на пещеру, и решил, что здесь, видимо, когда‑то располагалась звукозаписывающая студия. Значит, вот где «Мэд Хэттерс» сделали свой второй альбом, ставший настоящим прорывом после беспрерывных разочарований зимы шестьдесят девятого‑семидесятого, и потом, в последующие годы, – еще несколько альбомов. Разумеется, никакого оборудования здесь не осталось, однако еще валялись обрывки проводов, сломанная барабанная палочка и что‑то похожее на гитарную струну. Как Бэнкс ни старался, он не смог уловить отголоски звуков и музыкальных фраз далекого прошлого.