– Я инспектор Чедвик, – представился он, показывая удостоверение. – Насчет Линды Лофтхаус.

– Ах, насчет Линды…

– Можно я войду?

Она с минуту изучала его – ему виден был только один глаз, – и он чувствовал, что она вычисляет, какой вариант лучше всего выбрать. Наконец дверь захлопнулась, а потом распахнулась целиком.

– Ну ладно, – произнесла она.

Чедвик проследовал за ней в Г‑образное помещение, меньшую часть которого занимала крошечная кухонька. Остальное пространство было обставлено крайне скудно, вероятно, потому, что на мебель не хватало места. Ковра на полу не было – голые старые доски. У одной стены лежал матрац, покрытый красной сетчатой тканью, сверху было разбросано несколько подушек; перед ним стоял низенький стеклянный столик, на котором располагались ваза с цветами, номер «Ивнинг стэндард», пепельница и книга «Игра в бисер» некоего Германа Гессе. Чедвик никогда не слышал о Германе Гессе, но чувствовал, что для него безопаснее придерживаться Дика Фрэнсиса, Алистера Маклина и Десмонда Багли, их криминальных романов и триллеров. К стене была прислонена акустическая гитара.

Таня растянулась на матраце, привалившись к стене, а Чедвик взял один из кухонных стульев. С виду комната была чистенькая и яркая, на одной стене висело пестрое абстрактное полотно, сквозь поднимающееся окно просачивалось немного света, однако все это не могло скрыть общего впечатления ветхости дома и всего этого района.

Сама женщина оказалась такой, какой ее описывали Дэннис Ноукс и Робин Мёрчент: маленькая, привлекательная, с ярко‑белыми зубами и поблескивающими темными волосами до пояса. На ней были расклешенные джинсы и весьма откровенная тоненькая хлопковая блузка. Она дотянулась до пачки «Пелл‑Мелл» с фильтром и закурила.

– Только вчера узнала, – сообщила она, выпуская дым. – Про Линду.

– Каким образом?

– Из газеты. Меня не было.

– Долго?

– Девять дней.

Это укладывалось в общую картину. Чедвик установил личность Линды Лофтхаус с помощью Кэрол Уилкинсон лишь в субботу, так что до понедельника новость вряд ли попала в прессу, а сегодня среда, прошло десять дней, с тех пор как закончился Бримлейский фестиваль и нашли тело. Глядя на Таню, он заключил, что она недавно плакала: слезы высохли, оставив следы на безупречной смуглой коже, большие карие глаза блестели.

– Где вы были? – поинтересовался Чедвик.

– Во Франции. С моим бойфрендом. Он учится в Париже. В Сорбонне. Только вчера вернулась.

– Полагаю, мы сможем это проверить?

– Валяйте.

Она назвала ему имя и парижский телефон. Чедвику было от этого мало проку. В конце концов, этот парень – ее дружок, и ради нее он наверняка готов клясться, что черное – это белое. Но рутинную процедуру все равно следовало проделать.

– Но вы все же были в Бримли?

– Конечно.

– Об этом‑то я и хочу с вами поговорить.

Таня выдохнула дым, нашарила на столе пепельницу и устроила ее между скрещенных ног.

– Что там произошло? – задал новый вопрос Чедвик.

– В каком смысле – «что там произошло»? Там много чего происходило. Там был фестиваль. Праздник.

– Что праздновали?

– Это был праздник юности. Музыки. Жизни. Любви. Мира. Вам всего этого не понять.

– Ну, не знаю, – проговорил Чедвик. – Когда‑то и я был молодым.

Он уже начал привыкать к тому, что эти люди критикуют его за то, что он такой старый и консервативный, и, хотя это его совершенно не задевало, ему всякий раз казалось, что проще отмахнуться от их критики каким‑нибудь бойким замечанием, показывающим, что его все это не колышет.