– Когда вернутся?

– Не знаю.

– Может, мне тогда попозже зайти?

– Да нет. Не уходи. На, возьми. – Он протянул ей косяк.

Ивонна поколебалась, потом опустила сигарету в пепельницу, взяла предложенное и пару раз затянулась. Косяк как косяк, в конце‑то концов. Недурной. Качественное сырье. Но ей по‑прежнему было неуютно от того, как он на нее глядит, и она вспомнила тот вечер в «Роще», когда он дотронулся до нее и прошептал ее имя. Хорошо хоть сегодня у него в руке нет его любимого ножа. Кажется вполне нормальным. И все‑таки что‑то ее тревожило. Она поерзала на диване и сказала:

– Спасибо. Я пойду.

– Нельзя быть такой бессердечной. Ты готова разделить со мной косяк, так почему не желаешь остаться и поговорить со мной?

Он снова передал ей самокрутку, и она еще раза два затянулась, надеясь, что травка ее расслабит. Что в нем так ее беспокоило? Улыбка? Ощущение, что за этой улыбкой – лишь тьма?

– О чем ты хочешь поговорить? – спросила она, передавая ему косяк, и потянулась за своей сигаретой.

– Так‑то лучше. Давай говорить про ту девушку, которую убили на прошлой неделе.

Ивонна вспомнила нож Мак‑Гэррити и его блуждания в толпах зрителей на фестивале в Бримли. Жуткая мысль пришла ей в голову… Нет, не может быть! Теперь она испугалась по‑настоящему: от ужаса по коже словно насекомые забегали. Ивонна взглянула на «Сон разума», и ей показалось, что она различает летучих мышей, снующих вокруг головы спящего, вонзающих в его шею вампирьи зубы. Кошка у его ног облизнулась. Ивонна почувствовала что‑то вроде электрической щекотки в предплечьях и икрах ног. Насекомые и э‑ле‑е‑е‑ектрич‑с‑с‑с‑тво. Бог ты мой, трава была крепкая!

– О Линде? – Она услышала свой странный, чужой голос будто издалека. – А что о ней говорить?

– Ты с ней встречалась. Я знаю, что встречалась. Она была миленькая, правда? Как печально, да? Но так всегда бывает в мире, полном абсурда и случайностей, – вздохнул он. – Такое может стрястись с кем угодно. Где угодно. Когда угодно. И с красавицей, и с дурнушкой. Мы для богов, что мухи для мальчишек. Себе в забаву давят нас они. И звук – не взрыв, но всхлип. Когда‑нибудь ты поймешь. Ты читала об убийствах в Лос‑Анджелесе? О богачах, которых зверски умертвили? Одна из жертв была беременная, знаешь ли. У нее вырезали плод из утробы. В газетах писали, что их убили такие, как мы, потому что они были богатые свиньи. Ты не хотела бы что‑нибудь такое проделать, малютка Иви? Убить этих свиней?

– Нет. Я не хочу никому делать больно, – с трудом выговорила Ивонна. – Я верю в любовь.

– «Коса Его срезает равно и невинных, и виновных. И мертвые нетленными восстанут».

Ивонна закрыла уши руками. Голова у нее бешено кружилась.

– Прекрати! – крикнула она.

– Почему?

– Потому что ты действуешь мне на нервы.

– Почему я действую тебе на нервы?

– Не знаю, но это так.

– Это возбуждает?

– Что?

Он наклонился к ней. Ивонна увидела гнилые зубы, обнажившиеся в презрительной, надменной усмешке.

– Когда ты психуешь – это тебя возбуждает?

– Нет, меня это нервирует, а тебя, видно, возбуждает.

Мак‑Гэррити рассмеялся:

– Ты не такая глупая, какой кажешься, малютка Иви. Даже когда ты обкурилась. А я‑то думал, что Стиви тебя хочет только из‑за твоей щелки. Но щелка‑то у тебя ведь узенькая, а?

Ивонна почувствовала, что заливается краской до корней волос – от гнева и смущения. Мак‑Гэррити с любопытством разглядывал ее, точно какой‑то необычный вид растения.