Сидоренко покусал губу:

— А кто вы, собственно…

— Вы ж сами телеграфировали! Капитан Генрих Ланц! Контрразведка фронта… Вот мои документы… Мы за шпионом.

— А-а-а…

Комендант распахнул дверь и запоздало представился:

— Прапорщик Сидоренко, комен…

— Я знаю, кто вы. Так мы, наконец, войдем?

— Да, да, проходите… Но… однако же, как?

Покрасневшее лицо коменданта выражало такое удивление, что вошедший не выдержал и расхохотался:

— Паровая дрезина! Во-он, сразу за вашей платформой.

Иван Палыч с любопытством вытянул шею:

— А-а, это вот та самоварная труба?

— Ну уж, молодой человек, — обиделся за дрезину контрразведчик. — Труба не труба — а шестьдесят верст в час делает! Вас ведь догнали, ага… Так! Кто давал телеграмму, начмед? Зовите. И будем думать, как гада взять.

— Это Петров, Иван Палыч, наш хирург. Он в курсе всего.

Поспешно представив доктора, Сидоренко подозвал санитара:

— Левкин! Живо за Глушаковым. И смотри у меня — никому ничего!

— Да разве ж я не понимаю…

Явившийся через пару минут Глушаков с удивлением посмотрел на капитана:

— Мы вообще-то, думали, обычную полицию пришлют… Ведь убийство!

— А я, знаете, как раз оказался неподалеку… Вот и направили — «молнией». Раз уж шпион! Тем, более, верно — мой старый знакомец… Со шрамом ведь?

— Ну да… — сглотнул слюну доктор.

— Ну, что ж… — начмед рассеянно развел руками. — Наверное, это хорошо…

— Не наверное, а точно!

Хохотнув, контрразведчик пристально посмотрел на Глушакова. Насмешливый и несколько надменный взгляд его внезапно потеплел:

— Трофим Васильевич… А вы что же, меня совсем не помните? Нет? А ну-ка… Ноябрь четырнадцатого, под Лодзью… Вы ж тогда меня с того света вытащили!

— Четырнадцатый год… Лодзь… — начмед заморгал. — Господи! Ланц? Генрих! Так вы все еще на войне? Признаться, не думал… Ведь осколок-то…

— Вот я и говорю — спасибо!

— Господи, господи… Генрих! Как же я рад!

— Я тоже рад, Трофим Васильевич! — от души улыбнулся капитан. — Однако, вернемся к нашим баранам… Вернее, к барану. Впрочем, не всякому барану удается почти два месяца водить за нос фронтовую контрразведку!

— Так вы ж его знаете, сами сказали, — не выдержал Иван Палыч. — Ну, шпиона… То-то я и смотрю — паровая дрезина. И быстро же вы!

— Так, сейчас некогда… — Ланц вновь стал серьезен. — Берем его прямо сейчас. И хорошо бы, что бы рядом было поменьше людей… Знаете, это такая сволочь…

— Знаем… — помрачнел доктор. — А взять его можно в тамбуре. Когда курить пойдет.

— Да-да, — Глушаков тот час же закивал. — В тамбуре — лучший вариант. Иван Палыч, вы возвращайтесь к себе. Гляньте, как там Кобрин…

Кобрина не оказалось нигде! Сам же Завьялов про него и спросил у Иван Палыча — мол, не видал ли?

— Он в кухонный вагон собирался… Может, еще там…

Кухонный…

Не было шпиона ни в кухонном, ни в лазаретных, ни в жилом… Нигде! Исчез, словно под землю провалился.

Солдаты обыскали все, заглянув и под полки и на полки — везде. Ну, не мог он так спрятаться — кто-нибудь да увидал бы! Людей-то вокруг полным-полно.

Кто-то из раненых офицеров вспомнил, что минут двадцать назад поручик Кобрин отправился в тамбур покурить:

— Как всегда, сидорочек свой прихватил, шинель накинул… там же прохладно.