Не худо бы проверить его вещмешок, не зря ведь он с ним не расстается.

Однако, в таком деле без сообщника не обойтись. И доктор решил привлечь Сверчка, благо Федор Прокофьевич был благодарен за прошлое. За то, что его не выгнали из поезда, не предали военно-полевому суду.

— А что, если ночью? — выслушав, предложил санитар. Азарт уже искрился в его глазах. Легок на подъем парень. — Только бы он не проснулся… Снотворное бы ему в чай… А, Иван Палыч?

Снотворное… А что? Это была мысль…

Доктор все же поморщился: эх, не одобрили бы такие мысли ни Гробовский, ни становой. Незаконно все это как-то. Самоуправством попахивает. С другой стороны — княгине Марии Кирилловне слово дал заняться этим делом.

Правда, еще до снотворного…

Сверчок придумал, как посмотреть, чем занимается поручик в тамбуре… Сам придумал, сам и сделал — доктор лишь подстраховывал.

Санитар следил за Кобриным в оба глаза. И, едва тот, подхватив вещмешок, направился в тамбур, тут же поспешил туда же, да, невежливо обогнав господина поручика, скрылся в соседнем вагоне. Там и затаился… Осторожно выглянул…

— Да ничего такого, — объяснил он потом доктору. — Их благородие стоял лицом к окну… ну, к двери, что наружу… Да щелкал себе зажигалкой. Прикуривал. Меня увидал — улыбнулся. Тоже предложил закурить…

— Ты, конечно, не отказался…

— Не! — Сверчок улыбнулся во весь рот. — Зачем же отказываться-то?

— И что у него за зажигалка? — зевнув, поинтересовался Иван Палыч.

— Зажигалка? — санитар озадаченно заморгал. — Так он это… Спичку зажег!

— Он спичку зажег… или ты? — удивленно переспросил доктор.

— Он! Он! Их благородие.

Та-ак… Спички. А где же тогда зажигалка? Чем Кобрин щелкал-то? Зажигалка… эка невидаль! На фронте зажигалки обычно делали из гильз — умельцы имелись повсеместно… Заправляли бензин, керосином… что у кого было. Так, может, просто бензин кончился? Или что-то с кремнем — раз уж долго щелкал?

Иван Палыч едва дождался, когда все уснут. И, прихватив керосиновый фонарь, и Сверчка, направился в лазаретный вагон.

— Если что Федор Прокофьич, скажем — бирки проверяем. Ну, чтоб все, как должно… — шепотом инструктировал на ходу доктор. — Так что ничего не бойся!

— Да я и не боюсь, — санитар гулко хохотнул. — Мы ж, Иван Палыч здесь — власть! А все остальные — пришлые.

А ведь он прав! — невольно усмехнулся Иван Палыч. — Мы здесь — власть. Именно!

Вот и нужный отсек, полки… Кобрин занимал левую нижнюю. Сверху задавал храпака какой-то юный прапорщик.

Вещмешок спокойно висел на крючке.

Чуть выждав, доктор спокойно снял «сидор» с крючка, передал санитару. В конце вагона тут же и развязали. Миска, кружка… немецкие сигареты… портянки… И ничего такого…

— Что ж… повесим обратно, — разочарованно протянул Иван Палыч. — На, отнеси… Черт!

Он вдруг подкинул вещмешок на руке:

— А что он такой легкий-то?

И впрямь… в прошлый раз Кобринский «сидор» казался куда тяжелее. Да что там казался — был!

— Может, он под полку что спрятал? — покусал губу санитар. — Целый день там, у себя сидел, с гармонью возился… Я специально три раза мимо прошел…

— Гармонь! — вдруг осенило доктора.