— Довольно утомительно носить еще одного человечка внутри себя.

Он улыбнулся. Наконец-то.

— Осталось не долго.

— Да. Но я хочу, чтобы этот последний месяц прошел как можно более приятно.

Слова повисли в воздухе. Она произнесла их совершенно невинно, и он не сбирался извращать их.

— Что ты хочешь этим сказать? — осторожно спросил он, подбирая наиболее мягкие и точные слова, поэтому она не могла не заметить его серьезности.

— Я имею ввиду… — она нервно сглотнула, желая сложить руки перед собой или упереть их в бедра, лишь бы не сидеть в такой вот совершенно уязвимо позе, раскинувшись на диване. — Я имела ввиду, что не смогу жить дальше так, как раньше.

— Я думал, мы были счастливы, — сказал он осторожно.

— Да, были. И я была… Вернее, не была…

— Так была или не была, киска? Или то, или другое.

— И то, и другое, — сказала она, ненавидя низкий утвердительный тон его голоса. — Разве ты не понимаешь? — она посмотрела прямо на него. — Нет, я вижу, что не понимаешь.

— Я не знаю, чего ты хочешь от меня, — сказал он категорически. Но они оба знали, что он лгал.

— Я хочу знать, что я значу для тебя, Тернер.

— Что ты значишь для меня? — спросил он недоверчиво. — Что ты значишь для меня? Кровавый ад, женщина. Ты — моя жена. Что еще ты должна знать?

— Я должна знать, что ты любишь меня! — взорвалась она, неуклюже пытаясь встать на ноги. Он не ответил, а лишь стоял с подергивающимся на щеке мускулом, и она добавила: — Или должна знать, что не любишь.

—Что это, черт возьми, значит?

— Это значит, что я хочу знать, что ты чувствуешь. Я должна знать, что ты чувствуешь ко мне. Если ты не… если ты не… — она сжала глаза и стиснула кулаки, пытаясь собраться сказать то, что собиралась. — Не имеет значения, если тебя это не волнует. Просто я должна знать.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — он сердито запустил пятерню себе в волосы. — Каждую минуту я повторяю, что обожаю тебя.

— Ты не говоришь, что обожаешь меня. Ты говоришь, что обожаешь быть женатым на мне.

— Какая разница? — справедливо завопил он.

— Возможно, ты всего лишь обожаешь быть женатым.

— После Летиции? — выплюнул он.

— Я сожалею, — произнесла она, и так и было. В этом отношении. Но не в другом. — Есть разница, — тихо сказала она. — Большая. Я хочу знать, заботишься ли ты обо мне не только из-за того, что я заставляю тебя чувствовать эту необходимость.

Он оперся руками о подоконник, тягостно прислонился к стеклу, вглядываясь в темноту за окном. Она могла видеть только его спину, но она ясно услышала, как он сказал:

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты не хочешь знать, — вскипела она. — Ты боишься думать об этом. Ты…

Тернер вихрем обернулся и заставил ее замолчать таким тяжелым взглядом, какого ей еще никогда не доводилось видеть. Даже той ночью, когда он впервые поцеловал ее, даже когда он сидел один, напиваясь после похорон Летиции, даже тогда он не смотрел так, как сейчас.

Он двинулся на нее, и во всех его движениях сквозил бурлящий гнев.

— Я не муж-деспот, но даже моя мягкость не простирается столь далеко, чтобы меня называли трусом. Осторожней подбирай слова, жена.

— И ты тоже мог бы выражать свое мнение с большей осторожностью, — возразила она, ощущая, как от его фальшивых интонаций холодом обдало спину. — Я не совсем глупа, — она дрожала всем телом, поскольку каждое слово давалось ей с трудом. — Ластиться к тебе означало бы, что я совсем потеряла разум.