|
Я невольно подумал о том, как обидно, что всякий раз, едва я решу вести себя примерно, кому-либо из друзей непременно понадобится разыграть героическую сцену; в которой роль героя -- или жертвы, что, в сущности, одно и то же, -- всегда предназначается мне. Героем может быть лишь тот, кто выбрал эту роль по доброй воле. В противном случае никакой он не герой. И, право же, возвращался я в свою комнату отнюдь не в умиротворенном расположении духа: я думал о том, что дядя и мистер Роумен обратили в игрушку и мою жизнь и мое будущее, я клял их за это на чем свет стоит, и менее всего на свете желал бы сейчас повстречаться с тем или с другим; поэтому, когда я нос к носу столкнулся с поверенным, это был для меня, выражаясь языком боксеров, настоящий нокаут. Роумен стоял в моей комнате, опершись на каминную доску, и я с радостью заметил, что он мрачен, задумчив, словом, нисколько не похож на человека, который гордится делом рук своих. -- Ну? -- сказал я. -- Вы своего добились! -- Он уехал? -- Уехал, -- отвечал я. -- Мы еще наплачемся, когда он вернется. -- Вы правы, -- сказал поверенный. -- А отыгрываться мы можем только ложью и выдумками, как нынче вечером. -- Как нынче вечером? -- переспросил я. -- Да, как нынче вечером! -- отвечал он. -- Чем мы нынче отыгрывались? -- Ложью и выдумками. -- Помилуй нас, боже! -- воскликнул я. -- Неужто, сэр, вы способны на большее, чем даже я мог помыслить? Вы поистине поразительная личность! Что вы обошлись с ним жестоко, я знал и уже имел удовольствие этому порадоваться. Но чтоб это был еще и обман! В каком смысле, почтеннейший? Я задал этот вопрос тоном самым оскорбительным, но поверенный и глазом не моргнул. -- Обман во всех смыслах, -- серьезно отвечал он. -- В том смысле, что все это неправда, и в том смысле, что мне нечего ему предъявить, и в том, что я просто похвастался, и в том, что я солгал. Как я могу его арестовать? Ваш дядюшка сжег все документы! Я говорил вам об этом, вы, видно, запамятовали... когда впервые встретился с вами в Эдинбургской крепости. То был акт великодушия. На своем веку я видел много подобных актов и всегда о них сожалел... всегда! "Вот это и есть его наследство", -- сказал граф, когда от бумаг остался один только пепел. Он и не предполагал, что наследство это окажется столь велико. А насколько оно велико, покажет время. -- Тысячу раз прошу прощения, почтеннейший, но, сдается мне, у вас хватает дерзости... при сложившихся обстоятельствах, можно даже сказать, бесстыдства чуть ли не опустить руки? -- Совершенно верно, -- отвечал он. -- Да. У меня опускаются руки. У меня буквально опускаются руки. |
